Свет то гас, то становился ярче. В зависимости от того, какие планы у бездны. Иногда по стенам в темноте бегали яркие змеиные глаза. Они подмигивали, слышалось шипение. Вид и звук такой, словно из множества дыр в камеру сыплются змеи. Но в темноте их дальнейшее движение не уловить. Дик чувствовал их вокруг, но ни одна его не коснулась. Рыцарь не имел понятия, это его воображение, или камера в самом деле полна ядовитых тварей? Если он пытался провести руками по полу, чтобы нащупать змей или ловил огоньки-глаза, те исчезали, и начиналось что-нибудь новенькое.[1]
Иногда стены камеры становились прозрачны. Дик мог видеть белого дракона и многих других соседей, которые в основном сидели, бессмысленно глядя в пространство. Изнутри их точила такая безнадежность, что никто не мог говорить. Через несколько повторений Дик догадался, что они видят его и других, кто перед ними. Но не реагируют. Бездна научила их, что реагировать и возражать всегда больнее, чем подчиниться. Это местный способ потери сознания. Не думать. Не чувствовать. Но так отсюда не выбраться.
Для Дика способ избежать страданий был другим: думать не о себе. Он прислушивался ко всему вокруг, стараясь уловить мысли окружающих. Это стало получаться. Но люди раздражали своей бестолковой беспомощностью. Их свели в бездну налоги, карточные долги, зависть, неразделенные страсти, не имеющие с любовью ничего общего. Слабость духа и узость мышления. В голове у каждого словно сдвинулись стены, оставив одну только неразрешимую мысль, которая довела до отчаяния. Змеиный голос не мешал слушать, скорее помогал и подсказывал подробности о жизни каждого. Бедняков и богачей, молодых и старых…
Почувствовав, что от него добиваются ненависти и презрения к тем, из-за кого он ввязался в эту историю, Дик сквозь зубы ответил, что не жалеет о своем решении. Игра не окончена.
Бездна с ним согласилась, подбросив новое развлечение.
Стены камеры шли волнами, словно превратились в расплавленный воск, в котором шевелятся разные существа. В танце форм и теней каждый видел самые ужасные воспоминания, чего ни в коем случае не хотел видеть снова. Но Дик улыбался, если видел в сером месиве своих близких. Потому что хоть так мог их увидеть.
Ноющая боль в нервах и недостаток воздуха — постоянные спутники заточения. Но попытки забыться, не думать вообще или думать не о себе нисколько не приближали спасение. Дик смирился с тем, что мыслей от тюремщиков бездны не скроешь. Свобода быть наедине с собой здесь самая недоступная роскошь. В лесу человек не свободен, его поступки все на виду. В тюрьме он неволен во многом, но думать может запретить только бездна. Похоже, думать здесь мешают именно потому, что в этом и есть ключ к спасению.
И тут всё затихло. Боль, неотвязный шум, стоны соседских мыслей, змеиный шепот. Камера стала каменным мешком без двери и без всяких иллюзий. Дик вздохнул полной грудью, удивляясь, что это возможно. Он не мог вести счет времени, но сейчас не сомневался, что потерял его непозволительно много. И решил взяться за исполнение договора.
Ему нужно выбраться отсюда. Но как? Два условия он выполнил: в бездну спустился и участь приговоренных к отчаянию разделил сполна. Остаётся третье, подняться наверх. Вернуть свободу себе и выкупить свободу других. Это три или четыре?
Мысль насторожилась и прислушалась к самой себе. Три или четыре? В этих цифрах есть что-то важное. «Последний вопрос: сколько раз мы встречались, рыцарь? Трижды? Или… Подумайте хорошенько…»
Как он сказал?
«Двойная стрела ударит любым концом…», «Есть работа, которую люблю делать сам…»
Стрела⁇!
Намек, что подбросил на прощание демон, ударил беспощадной догадкой. Стрела! Это первая встреча.
Нет…
Но если? Тогда всё обман? Всё… И всё безнадежно…
Стой, Дик! Это не называется «думать», это — идти на поводу у врага. Ты сейчас отвечал на свои вопросы? Уверен? Не забудь, они не умеют быть искренними. Они пользуются твоими подсказками, чтобы ты сам шел в ловушку.
Сам?..
Мысленно молчать тебе удавалось. Теперь заставь молчать всех, кроме себя.
Голову прожгла острая боль. Стены закачались.
Ага, правильно? Благодарю за подсказку!
Боль отступила не сразу. Она стала сильнее, кипела и плавилась, как стены камеры, вызывая перед глазами всякие ужасы. Но Дик в них не верил. В этой бессильной злобе Дик видел слабость врага. Он знал, о чем следует думать, где искать выход.
Стрела не мог быть наваждением, потому что он настоящий рыцарь. Хоть и про́клятый, хоть предсмертная тень, хоть самоубийца, но в тысячу раз более живой, чем получались маски у демонов.