- Конечно, заинтересует. Только тебя к командиру нашему не пустят просто так. Тебе себя проявить нужно.
- Что?! Проявить? Ничего себе! Там люди каждый день пропадают, а вам нужны какие-то доказательства?
- Тебя не знает никто, понимаешь? Дело в том, что тебе могут просто не поверить, ты же сам сказал, что тебя мало кто знает.
- Меня в «Олимпе» знают!
- В «Олимпе» водятся ветераны да долгожители, а ты в Зоне и трех месяцев не пробыл.
- Ну и что?
- Короче, Грэй, я тебе верю. Но начальство на слово не поверит, ему доказательства нужны. Ты иди, поговори с капитаном Орленко, поработай на него, может, потом допустят к генералу.
- Самому главному «чистонебовцу»?
- Нет, еще не самому главному. Самый главный за Периметром.
- Ладно…
Я поднялся из-за стойки и вдруг из громкоговорителя на улице раздался спокойный голос:
- Внимание всем отрядам. Говорит генерал Ковальский. Приближается Выброс, срочно найдите убежище.
Я выругался. Ненавижу Выбросы. При каждом Выбросе я чувствую себя неважно, даже находясь глубоко под землей.
- У вас тут переночевать можно? – поинтересовался я.
- Пятьсот за ночь. Вон там, в здании.
- Благодарю.
Я зашел в здание с вывеской. В подъезде чем-то воняло, было грязно. В вахтерской комнатушке сидел грозного вида старик и что-то бормотал.
- Чего надо? – проворчал он, увидев меня.
- Комнату.
- Шестьсот.
- Эй, Холод сказал, что пятьсот, не гони, мужик! – возмутился я.
- То сказал Холод, а это я говорю. Давай шестьсот рублей или сто гривен или проваливай.
- Ладно, ладно.
Я отсчитал нервному вахтеру шесть соток, и он довольно кивнул, кинув мне ключ. Я поймал ключ левой рукой, глянул на барку с числом 17 и потопал по лестнице. Все входные двери в квартирах были убраны, и в каждой комнате во всех квартирах было одно и то же: раскладушка, шкафчик, стол и стул. Хорошо, хоть были утеплены окна и было отопление. Так же работало электричество, и в каждой квартире (тут все были двухкомнатные плюс кухня) было по одному туалету с ванной. Моя семнадцатая комната была на втором этаже, потому как в каждой квартире было по три комнаты (кухни ныне тоже сдавались как спальни), а квартир на этаже по четыре.
Я запер дверь, сел на кровать, помассировал виски. Окна были хорошо заклеены, ни одной дырочки, значит, пережить Выброс тут вполне можно. Я скинул сапоги, положил свой шлем, рюкзак и оружие на стол, повесил плащ на стул. После подкрепился тушенкой и лег на кровать, дожидаясь Выброса. Нарастающий гул в голове и сгущение воздуха явно говорили о его приближении. Воздух наэлектризовался и слабо вибрировал. Потом грохнуло, кровать подпрыгнула, меня чуть не сбросило с нее.
В глазах потемнело. Тучи за окном были черными, а небо красным, смахивало на ад из голливудских фильмов. Сверкали одна за другой молнии, громыхал гром, земля слабо тряслась. Эх, сколько Выбросов я пережил за эти пять лет…
Зона одарила меня превосходным чутьем, но заломила такую вот цену. Кости страшно ломило, голова болела. Звуки стали резче, цвета ярче, затем все исчезло. Остался лишь я наедине с дикой болью во всем теле. А потом исчезло и это.
Сознание возвращалось медленно и неохотно. Мышцы одеревенели, голова налилась свинцом и гудела так же. Комната потихоньку приобретала очертания, а вот звуков никаких не было. Гробовая тишина стояла на улице.
Я лежал на спине. Бывает такое, когда думаешь, что сейчас встанешь и сможешь горы свернуть, но стоит тебе только шевельнуться, как сразу же накатывается дикая боль и слабость, из-за которой чувствуешь себя увеченным. Так было и со мной после каждого Выброса. Я пролежал часа два, пока наконец не почувствовал, что мышцы приходят в норму, и тело начинает слушаться.
Полная власть над телом пришла вместе с сильным приступом кашля. Противный кашель, при котором легкие горели, будто в них влили несколько литров расплавленного железа. Приступ прошел, и я сел, поставив ноги на пол, и оперевшись о стол, поднялся на ноги. Так и опираясь о стол, а потом о стену, подошел к окну. Выглянул. Гробовая тишина, как и всегда после каждого Выброса, и ни души на улице.
Но тут тишину прервал громкий голос:
- Говорит генерал Ковальский. Выброс закончился, можно выходить на улицу.
Потом веселый голос, принадлежащий уже не ему, добавил:
- Надеюсь, никто не пострадал, а кто пострадал, подходите в бар, подлатаем.
Я начал собираться. Глянул на время. Уже шесть часов утра. Начался третий день после моего выхода, значит, там осталось всего пятнадцать человек. Вот черт.
- Говоришь, важное дело к генералу? – переспросил полковник Орленко.
Низкий на голову ниже меня, крепкий, пошире меня в плечах раза в полтора, полковник обладал мощным басовитым голосом, от которого кровь стыла в жилах. Полковник обладал какой-то неуловимой скрытой харизмой и внушал доверие. Несмотря на хмуро сдвинутые брови, на его лице была веселая ухмылка, которая никак не ассоциировалась с серьезным человеком.
- Да, очень важное, - кивнул я.
- Расскажи мне. Я решаю такие дела.
Я рассказал ему историю с лабораторией. С серьезным лицом, а не так красочно описывая, как Холоду. Полковник внимательно слушал, при этом меряя шагами комнату, не перебивал, но когда я дошел до того места, где я покинул лабораторию, он остановился и сказал:
- Остановись. Как, говоришь, называется комплекс?
- НИК-17.
- И находится он в поселке Красное?
Я кивнул.
- Так-так…
Полковник быстро подошел к своему столу, на котором стоял ноутбук. Что-то набрал на клавиатуре, потом глянул на меня. Покачал головой, снова напечатал.
- Айда со мной, - проговорил он, секунду спустя.
Генерал Ковальский был полной противоположностью полковнику Орленко. Он был высок, крепок, лицо его все время было хмурым. Серые глаза пристально глядели на меня. Я заметил маленький шрам на левой щеке генерала. Ковальский был облачен в такой же легкий комбез «Чистого неба», но с погонами.
- Приветствую, сталкер, - хмуро произнес он.
- Здравия желаю, товарищ генерал, - ответил я. Генерал всем своим видом внушал доверие и силу.
- Отставим формальности, - сказал он. – Расскажи, что у тебя за дело, иначе полковнику придется объясняться, почему он привел тебя сюда.
И я в третий раз рассказал историю НИКа-17. Генерал дослушал до конца, а когда я закончил, он спросил:
- Это что, шутка?
Мы с полковником переглянулись, затем Орленко спросил:
- Простите?
- НИК-17 вычеркнули из всех списков государственных лабораторий, а персонал оставили там. Все записи относительно лаборатории были удалены, а сам комплекс замуровали. Вместе со всеми учеными.
- Это уже понятно, но дело в том, что мы нашли эту лабораторию, - сказал я. – И там никого не было. Ни души – ни живой, ни мертвой.
- Если это правда, то мы рискуем наткнуться на много чего интересного. Ты сказал, что каждый день кто-то пропадал? В одно и то же время?
- Ночью, - угрюмо ответил я. – И всегда в разных местах. Как будто просто похищали человека, ничего от него не оставалось.
- Ты сказал, что кабинет главного ученого был закрыт. Может быть, если открыть его, что-нибудь да прояснится. Ты прав, это дело чрезвычайной важности. Полковник, срочно организовать штурмовую группу. Не больше двадцати человек в передовом отряде, главное: довести дотуда программистов и ученых. Сталкер, кто-нибудь еще знает об этой лаборатории?
Я открыл рот, но осекся. Вот я глупец! Они же убьют всех, кому известно о комплексе! И меня грохнут первым, потому что я им больше не нужен. И грохнут сталкеров в лаборатории, и темных, если выяснится, что они тоже знают.
- Нет, больше никто не знает, - сглотнув, соврал я. Генерал глядел мне в глаза, но игра в гляделки продолжалась недолго. В дверь постучали, и Ковальский сказал:
- Ты свободен, Грэй. Мы вытащим ваших, а ты можешь идти.