Но вместо богини мне ответил Кейн:
– Ты не плохая.
– Но убивая зло ты сам не становишься злом? – повернулась к нему я. – Я хочу ощущать чувство вины, но его нет.
– Не усложняй, принцесса. Тебе просто тяжело после первого раза. В мире слишком много жестокости, и ни зла, ни добра как таковых нет.
– Адара, скажи, что я все правильно делаю, – прошептала я.
– Ты делаешь все правильно, – вновь ответил Кейн. – Жестокость и бесчеловечность делают тебя хорошим воином, поэтому мы запечатываем жалость, сострадание и боль глубоко в себе. Если не сделать это, ты погибнешь или сойдешь с ума. Но мы не избавляемся от этих жалости, сострадания и боли полностью. Потому мы и приходим сюда молиться.
– То есть я в порядке? С этой внезапной волной жестокости?
– Да, принцесса. Но, возможно, это был эффект ивурской стали, – предположил вдруг Кейн.
– На тебя этот меч так же действует?
– Он из новых, а свой основной я не брал. Ты же знаешь, я в основном по ножам, но в походы и на битвы меч беру. В этот раз почему-то перед выходом я захотел взять этот, хотя едва ли не первый раз в руках держал.
– Тоже часть эффекта ивурской стали? Оружие из нее побуждает нас что-то делать? – спрашивала я, шмыгая носом.
– Почти. Про то, что ивурская сталь с легкостью убивает тварей и является проводником силы, ты в курсе, но у тебя, видимо, этот меч пробудил то, что у тебя глубоко в душе. То, что ты чувствуешь по настоящему. Ты действительно хотела отомстить, избавиться от тэхийцев и тварей, но эти желания и ощущения усилила ивурская сталь. А может, сам меч тоже хотел избавиться тех, кто напал на нашу родину.
– Меч хотел? – переспросила я. – Он обладает душой?
– Я верю, что у любого оружия есть душа и связь с его владельцем, просто не такая ощутимая. Как и в целом у тех простых вещей, которые мы наделяем смыслом.
– А ты, оказывается, настолько чувствительный человек, – приятно удивилась я, театрально поражаясь.
– Вижу, ты вернулась в прежнее состояние, – улыбнулся Кейн, но улыбка была тусклее, чем обычно. Ему тоже было тяжело после произошедшего, просто он научился с этим справляться и не показывать.
– Знаешь, ты как абрикос. Кожура у него чуть кислая, а мякоть сладкая. Ты такой же. Снаружи заносчивый придурок, а внутри чуткий и иногда даже милый.
– Неужели? С абрикосом меня еще никто не сравнивал.
– А потому что эту милую сторону ты почти не показываешь.
– Приходится быть таким, принцесса. Мое положение того требует.
– А вот я наоборот, – вдруг вновь задумалась я. Веселость в миг улетучилась. – Какие там фрукты со сладкой кожурой, но кислой внутренностью?
– То, что ты чувствуешь – нормально. Ты разберешься со всем, что внутри тебя, просто постепенно. Я уже говорил, что тебе не хватает терпения. Сейчас надо отдохнуть, день был очень тяжелый.
– Ладно. Спасибо, что поддерживаешь меня. – В знак благодарности я накрыла своей ладонью его – моя была меньше, мягче и тоньше.
У нас не было времени поговорить о наших чувствах после поцелуя у костра, но обсуждать это сейчас уже не было сил. Я доползла до своей кровати, еле заставила себя переодеться в ночную рубашку и завалилась спать, хотя тревожность меня не покидала. Будто где-то все еще что-то происходило.
Утром меня не стали будить, когда я проспала, и выбралась из своей комнатушки я лишь к полудню. Внутри то ли все тревожно застыло, то ли просто пустота была. По крайней мере, пока я хорошенько не отмоюсь и не поем, не пойму.
Вымытая, я вошла на кухню, собираясь наконец поесть, ведь мой желудок не видал нормальной пищи аж с фермы родителей Торина. Но за деревянным небольшим столом я обнаружила плачущую Сину и агрессивно пишущего какое-то письмо Кейна. Масфи суетилась с успокаивающими отварами.
Я еще не узнала, что произошло, но мое сердце уже куда-то рухнуло.
– Он...не вернулся... – выдавила из себя Сина и зарыдала еще сильнее.