– Войны без жертв не бывает. Жестокая правда жизни, – пожал плечами Кейн.
– Что, если все эти войны устраивают боги и играют нами, словно марионетками? Или еще кто-то, а не боги... – задумалась я, но Кейн хмуро покачал головой:
– Не думай об этом. Нам нужно концентрироваться на нашей реальности и том, что можем сделать конкретно мы. Кто бы там что ни решал, не все зависит от богов и от других вершителей судеб, но еще и от наших действий.
– И мои действия будут такие же, как и твои. Стойко защищать свой народ как можно дольше.
– Я знаю. Поэтому я тебя и обучаю, – остановился Кейн и притянул меня к себе. – История войны фэйцев и людей помнит много героинь. И это были не фэйские женщины, боровшиеся против человеческих, и наоборот, а просто женщины, боровшиеся против этой войны. Они не хотели победы фэйцев или победы людей, они желали просто мира. Может, ты станешь одной из них. Мужества и сил тебе хватит.
– Спасибо, – положила я голову ему на плечо. – Знаешь, я стараюсь игнорировать минуты слабости, но совру, если скажу, что ее совсем нет. Меня все еще порой преследует страх.
– И он станет сильнее, чем ближе восемнадцатое ноября, но у тебя должно быть достаточно выдержки, чтобы преодолеть его, – крепче сжал он меня в объятиях.
Но тот страх, который я имела в виду, преодолеть я не смогу. Страх не за собственную жизнь, не за Двор Облаков, не боязнь жестокости или того, что я чего-то не смогу. Страх за Кейна. И что-то мне подсказывало в его крепком объятии, что сейчас он думал о том же, о страхе за меня.
Придет время, и мы еще поговорим об этом.
Утром мы продолжили путь через густые северные леса и горы, где становилось все холоднее и холоднее, но я только наслаждалась этим, хотя мы оба укутались в плащи с меховыми капюшонами, вязаные шарфы и перчатки. Впрочем, лицо это от холода не спасало.
На краю одной из скал мы остановились, чтобы выпить горячего, пообедать и накормить коней. Мой огонь быстро нагрел нам воду для чая, благодаря которому грелись и руки.
– Нам еще далеко? – спросила я.
– Прилично. Из-за того, что мы поднимаемся в горы и пересекаем их, путь выходит гораздо дольше.
– Ну и в глушь забрались же эти монахи...
Привал был недолгий, чтобы не замерзнуть. Вскоре на нашем пути нас встретил сильный ледяной ветер, от которого слезились глаза, но даже так я видела живописные виды: покрытые снегом вершины гор, меж которыми виднелись такие же заснеженные верхушки елей. Ветер принес и снег, острыми снежинками жегший наши обмороженные лица, но это были настолько непередаваемые ощущения свободы и наслаждения, что мне это по-настоящему нравилось.
– Не будь Соглашения о равенстве, было бы теплее, – подметил Кейн.
– Мне и сейчас хорошо. Всяко лучше, чем в жаре Альзинии.
Снег нас сильно заметал, приходилось отряхивать и себя, и коней. Мы шли там, где, казалось, никто никогда не проходил, все такое дикое и совсем нетронутое.
– Странно, я думал, мы должны были уже дойти хотя бы до Мертвого леса, – остановил Атласа Кейн и спрыгнул с него. В руках он держал черную кожаную планшетку с картой, которую заметал снег, только карта, кажется, ему не помогала.
– Тут он совсем не мертвый, – огляделась я по сторонам. – Неужто мы заблудились? Напомню, что это ты нас вел.
– Природа может нас путать сама и не давать пройти, затуманивать нам глаза и чутье. Подожди, я посмотрю с высоты. – Кейн стянул плащ, и из-за его спины резко распахнулись крылья.
– Одну меня хочешь оставить? А если меня здесь кто-нибудь убьет?
– Тебе напомнить, что ты теперь рыцарь?
С этими словами он оттолкнулся от земли и взлетел вверх, где из-за заснеженных верхушек деревьев я перестала его видеть.
Это место наводило жуткость и страх, и даже не верилось, что где-то дальше мог располагаться монастырь с живыми монахами и послушниками. Такое же ощущение было и в пустыне Альзинии. Там – жара, солнце и бескрайние песчаные долины, здесь – пробиравший до костей холод, ледяной суровый ветер, снег и горы, противоположности друг другу, но оба нетронутые, неподвластные и могущественные. Такова была разнообразная природа нашего мира, частью которого мы являлись, правда, наше могущество совсем меркло по сравнению с этой дикой природой, обладавшей собственной душой.