– Паша, – сказали они, – в Ереване драка. Солдаты Дро стреляют в твоих ребят, а ты сидишь тут, наргиле куришь.
Ни слова не сказал паша, отложил наргиле, встал и отправился к патриарху.
– Святейший, – сказал, – дай ключи.
Взял Андраник ключи, отпер тот склад, созвал всех своих бывших воинов, стоявших в Эчмиадзине, раздал им оружие, некоторым по два даже пистолета досталось, вывел коня из конюшни и повел войско на Ереван.
Пушки повыше села Кохб установил, а пулеметы на Цицердакаберде.
На старом мосту стоял часовой. Подошел к нему паша, отобрал оружие.
– Ты кто такой? – удивился часовой.
– Я Аадраник-паша. Пойди скажи Дро – Андраник на мосту ждет тебя.
– Отдай оружие – пойду.
– Иди, а как вернешься – получишь свое оружие.
Отправился часовой к Дро. Пришел и видит – Дро уже сапоги скинул, спать приготовился.
– Андраник-паша зовет тебя. Сказал: пойди скажи Дро – пусть сейчас же сюда идет.
– А где он сам?
– На мосту.
Дро натянул сапоги и побежал к председателю Хатисову. Хатисов уже тоже спать собрался.
– Андраник занял мост и установил орудия. Пойди вразуми его, – сказал Дро.
– Сам кашу заварил – сам ее и расхлебывай, – сказал Хатисов, председатель.
Дро отказался идти на переговоры с Андраником. Нечего делать, пошел Хатисов к мосту один.
– А тебя кто звал? Я за Дро послал, – сказал паша.
Но Дро догадался обратиться к английскому и французскому консулам, потом про полковника Гибона вспомнил, к нему побежал: помоги, мол. Консулы с Хатисовым и Гибоном пришли и сели на ступеньки перед мостом.
Андраник потребовал, чтоб ему выдали его солдат, убитых и раненых, и денег потребовал на похороны и на лечение. И еще говорит, чтобы раненые немедленно были переведены в Эчмиадзин. Хатисов сказал, что он лично до поздней ночи ходил по улицам, весь город обошел, чтобы установить точное число убитых и раненых.
– Всего один раненный в колено, да и тот уже перeправлен в Эчмиадзин.
Хатисов пошел, взял из казны государственной больую сумму и передал ее полководцу для пострадавших воинов.
Я лежал в городской больнице, когда туда пришел председатель.
– Из Особой ударной части кто-нибудь лежит здесь? – спросил Хатисов врача.
– Один только, – ответил ему дежурный врач.
– Имя?
– Арутюн.
– Место рождения?
– Село Базаринч, Восточной Армении.
– Увольнительная имеется?
– Да, номер сто девятнадцать.
– В каком состоянии раненый?
– Пуля задела колено.
– Где лежит?
– На первом этаже, – врач показал мою койку.
– Переведите в приличную палату, а завтра я пришлю свою карету, надо доставить его в Эчмиадзин.
На следующий день в председательской карете меня перевезли в Эчмиадзин.
Только меня спустили с кареты, смотрю – паша ко мне идет.
– Где тут мой воин по имени Арутюн?
– Здесь я, паша, – говорю.
– Ну как твоя рана, сынок?
– Все в порядке уже, паша, через несколько дней встану на ноги.
– Кто в тебя стрелял, Арутюн?
– Не знаю, – говорю, – паша, пуля издалека шла… А ты пушки от Цицернакаберда отвел?
– Отвел, сын мой, отвел, но из-за твоего колена чуть весь парламент не поплатился жизнью.
Поместил меня паша в госпиталь и захотел сам увидеть мою рану. Снял я бинты, показал ему рану.
– Сын мой, – говорит, – нога твоя, в лучшем случае, месяца через два заживет, а я завтра отправляюсь в путь.
– Возьми меня с собой, паша, – попросил я.
– Нет, сын мой, я приду к тебе попрощаться, ты лежи, поправляйся. А у меня своя боль, Армения неизлечимо больна сейчас – вот что меня терзает.
Наутро паша снова пришел ко мне и дал мне шесть тысяч денег, а потом еще три тыщи.
– Сынок, – сказал, – адрес мой знаешь?
– Не знаю, – ответил я.
– Сын мой, – сказал, – запомни мой адрес: генерал-майор Андраник. Куда ни пошлешь письмо, оно меня найдет. – Он помолчал, потом сказал: – Ежели пойдешь в Татэв зажечь свечку, помяни меня.
– Раз ты про Татэв подумал, непременно туда пойду, полководец.
– В этом монастыре раскачивающийся камень очень похож на судьбу нашего народа. Вечно нас качает из стороны в сторону, а мы все не падаем. Ну, держись крепко мой храбрый сотник, мой хороший боец. – Погладил меня по голове, наклонился, поцеловал меня в лоб, попрощался, «будь здоров», сказал.
Больше я его не видел. Ушел. Навеки ушел».
Падение Города-крепости Стояла осень, октябрь месяц, земля была мокрая, скользкая, хлябь одна, дороги развезло.
Вдруг пришло известие, что войско Черного Бекира напало на Армению. И я увидел, как со стороны Сарыкамыша они двинулись к Городу-крепости. Это была все таже знакомая мне коварная орда, с которой дрались армяне-фидаи под стенами монастыря Аракелоц, на Сулухском мосту, в Сардарапатском поле и на берегах Тхмута.
И снова шли они на Армению, но вел их на этот раз не Скопец Бинбаши и не Али-паша, а Черный Бекир. Вместо фески на них были башлыки, и у всех в руках – мосинские винтовки.
В Городе-крепости есть тринадцать крепостей, самая большая из них стоит в центре города. Триста пушек укреплено на этих крепостях и около двухсот пулеметов.
Командующим всеми этими крепостями был полковник Мелик-Осипов, один из тех пяти офицеров, которых я увидел в давние те времена в мастерской шорника, в бытность мою в этом городе.
Когда орда приблизилась к Городу-крепости и увидела, что его невозможно взять приступом, Черный Бекир остановил свое черное войско, и все воины по его приказу сменили черное одеяние. …Я запомнил его в мастерской шорника Аршака спорящим с игдирцем Суреном-пашой. Это был тот самый молодой офицер александрополец, одетый во френч. Патриот-полковник обнажил саблю и приказал полку следовать за ним.
– Армянские воины, – сказал он, – Черный Бекир решил обманом занять Город-крепость, наш Карс. Не дадим этого сделать! За мной, мои орлы!
Но войско не двинулось с места. И тогда полковник приказал во второй раз. Только несколько солдат с саблями наголо встали у него за спиной. И когда храбрый полковник увидел, в каком он оказался положении, обернулся и сказал: «Армяне, вместо того чтобы турки пришли и плюнула мне в лицо за то, что я без боя сдал такой город, плюньте лучше сейчас на мой труп», – и он выстрелил себе в висок на глазах у всего войска.
И не было Андраника, который пришел бы на выручку в роковую минуту.
И я увидел, как вошло в город войско Черного Бекира под своим развевающимся на ветру зеленым знаменем.
И прославленный армянский город Карс, этот Город-крепость, никогда ни перед кем не склонявший головы, без единого выстрела сдался на милость врага, самого коварного из всех врагов.
И целых три дня в городе шел погром.
Не щадили ни мирное население, ни пленных солдат. Всех загнали в казематы или же в их собственные дома и самым жестоким образом предали огню. А кого помиловали, тех погнали в глубь страны на каторжные работы.
И пал бесподобный армянский город Карс. Тринадцать крепостей было в этом городе и шесть мостов. И один из мостов назывался «Полководец Вардан», а другой – Чугунный, и прошла черная орда Черного Бекира по этим крепостям и по этим мостам, прошла по прибрежной улице Лорис-Меликова, столкнув бронзовый памятник русскому солдату-победителю перед цитаделью, – все смела на пути и, перекрыв все ходы-выходы из города, двинулась на старый Гюмри.
Седьмого ноября войско Черного Бекира вошло в Александрополь, как теперь назывался этот город.
Только мы оказали сопротивление врагу – на дороге, ведущей из Города-крепости в Олти. Моя часть вышла из Ардахана и под горой Члауз нанесла Бекиру сокрушительный удар – на том самом месте, где на виду у всего войска покончил с собой славный полковник-александрополец.
Десять дней длилась ожесточенная схватка между бандой Бекира и моими ребятами. Со мной были хнусцы, мушцы и старые добровольцы-сасунцы. Опять со мною были Ахо, Борода Каро, Орел Пето, Тер-Кадж Адам, Фетара Исро, Арха Зорик и участник Сардарапатской битвы конюх мой Барсег. И Франк-Мосо был с нами.