Он не был одним из тех радикалов, которых сам считал недостойными общения экстремистами. Он попросту верил со страстью человека, озаренного внутренним светом. Он не обладал познаниями в теории. Бог был везде, и этого ему было вполне достаточно.
В это же время сторонники «Хезболлы» поняли, что их товарищ изменился. Он стал их воином, художником по оружию, к услугам которого они тайно обращались, поскольку он так и жил по прежнему адресу: он был изобретателен, подбирал в своем тускло освещенном подвале сложные химические смеси, мастерил бомбы так же легко, как иные пишут картины. Джинн должен был погибнуть под пулями в уличных боях, но уцелел милостью Господа. В какой-то момент его вписали в ряды мучеников, взрывающих себя в толпе врагов, но затем вышестоящим чинам, знавшим о том, как он умен и как легко адаптируется, пришло в голову нечто иное.
Для начала – чтобы проверить, – его обучили английскому.
Он так никогда и не узнал о том, что его судьбу решили всего несколько недель. Если бы Джинн не продемонстрировал исключительный талант к языку Шекспира, то попал бы в программу психической обработки, готовящую «волонтеров»-самоубийц.
Но Джинн быстро учился новому.
Так быстро, что «Хезболла» отправила его на новую подготовку: он начал учиться. Он изучал мир. Его культуру, географию, геополитику. Его ловушки. Его слабые места. Он научился обходить. «Хезболла» хотела узнать, сумеет ли Джинн врать. Он оказался лучшим в этом деле. Он не врал, а жил тем, о чем рассказывал. Сжившись со своими словами, он черпал факты не в творческих зонах мозга, которые отвечают за ложь, но в зонах, ответственных за воспоминания, – словно и правда пережил то, что изображал. Ему было известно все об НЛП, или нейролингвистическом программировании. Он знал, что природой заложено так, что его тело через позы и жесты непроизвольно демонстрирует эмоции, которые он испытывает, и постарался целиком перепрошить собственную материнскую плату, – чтобы сделать всякий жест продуманным, чтобы ничто более не выдавало его мыслей, если только он сам этого не захочет. Беседуя с кем-то, Джинн анализировал движения глаз собеседника и связь с тем, что тот говорил: так он понимал, где его собеседник подсознательно черпает информацию – в творческой зоне мозга или в памяти. Он стал экспертом-синергологом. Он ничего не принимал за чистую монету, но разбирал всю совокупность того, что ему демонстрировал другой человек: его поведение, подбор слов, малейшие жесты и взгляды: он выяснял, кто перед ним, правша или левша, определял, какое полушарие доминирует у собеседника и таким образом структурировал проведенный им анализ. Никто – или почти никто – больше не мог соврать Джинну. Никто больше не знал, говорит ли Джинн правду.
Когда «Хезболла» решила, что он способен обмануть знаменитый американский полиграф – «детектор лжи», который используют ЦРУ и ФБР, – его отправили за границу с заданием.
За долгие годы «Хезболла» сумела поставить своих сторонников из числа шиитов на ключевые должности в таможне и потому контролировала значительную часть границ Ливана. Изготовить «настоящие» документы теперь было сравнительно легко.
Поэтому Джинн на протяжении нескольких лет путешествовал под вымышленными именами, достоверно изображая их обладателей. Он воспользовался этой возможностью, чтобы выучить французский язык и довести до совершенства знание литературного арабского. Джинн – выходец из более чем скромной семьи – научился мастерски лавировать в мире глобальной экономики.
Спустя годы он стал ключевой фигурой в Партии Аллаха.
«Хезболла» жила на иранские деньги. Шииты помогали шиитам в мире, населенном в основном суннитами. Чтобы выжить, нужно было непременно придерживаться определенной стратегии. Иран мечтал о расцвете шиизма на всем Ближнем Востоке и потому испокон веков финансировал «Хезболлу». Но вот та, напротив, не желала зависеть от чужой страны, боялась, что эта зависимость повлияет на отношения с Сирией – соседом и посредником в отношениях с Ираном, ведь именно через Сирию поступала большая часть денег и оружия. «Хезболла» стремилась изменить собственные источники доходов, лелеяла безумную надежду на то, что однажды добьется финансовой независимости. Вот почему «Хезболла» сделала все, что могла, с тем, что имела. Купилась на обещание легких денег.