Окна в спальне Коллинза занавешены чёрной тканью, и небольшие щели пропускали тусклый свет улицы. Возле кровати одна на другой стояли грязные тарелки и кружки, источая неприятный кислый запах.
По углам комнаты много смятой бумаги. На мелком развороте вижу, что они вырваны из блокнота. Обрывки фраз, несвязные слова.
Я принялся осматривать комод и столик у стены в поисках того самого блокнота. В груде мусора горкой я отыскал пепельницу с той жжёной смолой. А ногой задел пустые банки с белой краской. Письмена на полу рисовали белой краской?
В нос хлынул запах каннабиса, и на полочках в ряд стояли мотки верёвок. Свечи. И на комоде совсем не пепельница, а подставка под свечи.
Что-то послышалось. Тонкий-тонкий назойливый писк. Я оглядывался в поисках источника звука. Он привёл к тумбочке. Из ящика торчала тонкая резиновая нить. Я потянул её. Ящик отворился.
— Бусина? — не верил глазам.
Те самые болотного цвета, диаметром 10-12 миллиметров.
Меня окатил мороз. Я попятился, задевая комод. Рамки с фотографиями разбились о пол.
— Эрик! — выкрикивал Риччи. — Эрик, срочно!
Я вылетел на голос, отбрасывая застилающий разум шок. Адреналин хлестал в кровь, заставляя двигаться быстрее.
Блок застыл статуей у распахнутого холодильника. Я резко развернул его к себе, встряхнув за плечо. Прежде чем я увидел то, что так его ошеломило, в ноздри ударил смрад мертвечины. Меня едва не стошнило. Я скрыл нос в локтевом сгибе.
Внутри морозилки, сложенные штабелями в прозрачные пакеты, выстроились отрубленные головы. Безжизненные лица, искажённые гримасой страха. Глаза их застыли в вечном крике. Не найденные останки жертв по делу “Зов” – жуткий трофей коллекционера.
— Вызывай наших, Риччи. — очнулся я от оцепенения.
Блок судорожно нашарил телефон и набрал номер патрульных, пальцы едва его слушались.
Мы нашли убийцу? Чудовище, которое так долго ускользало от правосудия?
Этого не может быть. Где триумф? Где облегчение?
Этого просто не может быть.
Почему я сейчас не чувствую удовлетворения?
"Река целебных вод"
Мы с Риччи по очереди клевали носом на продавленном диванчике в кабинете. Первую часть ночи координировали работу на месте преступления. Вторую, в авральном режиме готовили кипу документов, включая ордер. Суммарно на сон у нас двоих набралось от силы два часа, и те урывками.
Утром собрались из спец. отдела, прокурор и, до кучи, федералы. Представьте, как разъяснять недалёким дядькам о “ЗОВе”, обходя тему эсперов, эмпатов, трибуналов, магии и прочей чертовщины, в которой мы оказались по уши.
Разговоры мы вели аж до вечера. Улики: бусины с браслета Маркуса, свечи, бечёвка, головы убитых; с горем пополам имелся предполагаемый мотив; показания тех немногих свидетелей, указывали на причастность Джона Коллинза к ритуальным убийствам.
Не описать словами лица родителей, когда до них дошла правда о Джона. Несколько долгих минут они сидели молча. Растерянно. Глаза стеклянные. Потом потихоньку начали отходить, задавать вопросы. Подтвердилось, что Джона в последнее время словно подменили: неконтролируемые вспышки агрессии, приступы ярости, направленные на самых близких. Прежний Джона, жизнерадостный и улыбчивый, исчез. Последние два-три месяца он превратился в чудовище. С горем родители смирились с правдой. Новость прогремела в СМИ, шокировав не только семью Коллинза, прессу, весь наш отдел, но и меня лично.
Измотанные мы с Кобом какое-то время провели в тишине. Начальник барабанил пальцами по столу, в последний раз всё обдумывая.
— Значит, Джона Коллинз – убийца. — Высказался он вслух, привыкая к инородной мысли.
Я всё цеплялся за малейшие основания усомниться в этой версии, искал хоть какую-нибудь зацепку, чтобы не верить.
Смирившись, Коб поднялся к шкафу с верхней одеждой.
— Это не может быть так… просто! — отозвался я. — Я чувствую! Я уверен! Нам сначала подкинули Коллинза, а потом и квартиру со всеми уликами.
— Я с тобой согласен, но прокурор настоял закрыть дело.