Я попытался ослабить душащий воротник. Кстати, задирать мантию запрещено, поэтому Майлз и Ури сразу умолкли и боязливо уставились в своё окно.
На горизонте, наконец, показалось поселение. Ни одного тихого теневого уголочка. Хилые полудеревянные домики и люди какие-то недалёкие на вид. Работяги, судя по тёмному цвету кожи.
А вот высокая церковь и монастырь стояли на низкогорье. Каменные. Основательные. Сразу понятно, что трудолюбивые миряне пахали как проклятые и несли всякую копейку и урожай к порогам храма Господне. Удивительно, что и растительности прибавилось, это ли не доказательство Божественного чуда? Расти в пустыне раскидистым тополям и дубам.
Я жуть, как воодушевился и издёргался, когда увидел, топающих шеренгой по широким дорожкам, молодых воспитанниц. Мне шестнадцать, и, скажу честно, жить в мужском монастыре не круто! За девчонками приходилось только издалека наблюдать во время вылазок в город. И то, раз в полгода!
Нас встречали местные монастырские чтецы и аббаты. Бьюсь об заклад, нам не рады. Впрочем, они ещё не знали, что навлекли на себя.
— Все на выход, лентяи. Живо! Живо! — командовала настоятельница, и всё повскакивали с мест, словно на пружинах.
Стоило покинуть душный автобус, деревья на пару с ветром так сладко запели, солнце уже не жгло щёки, и задышалось свободней. Но счастье моё продлилось не долго…
Мне прилетел подзатыльник.
Такой хлёсткий, что звук удара эхом разнёсся в чистом воздухе.
— Сколько раз тебе говорить? Опусти свои глаза в пол. — грозила злобная сука, вознося руку. — Ты что о себе возомнил? Здесь тебе не вольница!
Тягала она меня за плечо, как безвольную куклу.
— Ничего. — процедил я сквозь зубы, стараясь не сорваться. Желваки ходили ходуном.
На мою дерзость настоятельница впарила мне ещё несколько ударов по лицу, что утроило болезненные ощущения.
— Если ты не успокоишь свой поганый нрав, никогда не получишь прощения. Разгрузи вещи, а потом марш на чтение! Учись смирению, пока я тебя не прибила!
Я кое-как удержался на ногах. Стараясь не показать, что мне больно, спрятал пекущие щёки ладонями. И, смирив пыл, шаткой походкой побрёл обратно к автобусу.
Жуткая старая стерва с ведьминским кривым носом и мертвенными пронзающими глазами! Чтоб ей худо было!
Чтобы трибуналы были послушными, нас ежедневно окуривали специальными травами, которые блокировали центральную сефиру. Да и становились мы более покладистыми.
Путь преградил один из старших ребят, важно скрещивая руки на груди.
— Лентяйничать вздумал? — подначивал он с усмешкой. — Тебя, что ли, не касаются правила?
— Да пошёл ты. — пробубнил я, еле слышно, бодая его плечом.
Наши аббаты и аббатиса носили до дурного странные, устрашающие одеяния. Будто избранные самой смертью, они облачались в длинные, вычурно-алые наряды в пол, словно вымоченные в крови. Золотые расшитые подолы шуршали при каждом движении. Высокие воротнички, словно латы, полностью прикрывали плечи. Аббаты щеголяли в нелепых алых панамах, напоминающих колпаки палачей, а аббатиса – в высоких, закрывающих полностью волосы, уши, лоб до бровей и подбородок капорах.
Лица казались бледными и болезненными, словно они годами не видели солнечного света, как и все мы в общем-то. Вся эта яркость и вычурность так и кричала о чём-то запретном, тщательно скрываемом от посторонних глаз. Контраст с нами, мальчишками, был просто громадным… Мы, в своих чёрных мантиях, казались тенями на фоне этой алой, кричащей роскоши.