Падре Йозеф, в отличие от этих ряженых, выглядел куда скромнее. В своей старой, протёртой в области коленей рясе, лысоват на затылке и седой у висков. Он, как и надзиратели, доставал нас нудным чтением. Но падре, по крайней мере, достаточно грамотно наговаривал учения из нашей пыльной книги, упорно сравнивая текст со своей старенькой, засаленной библией. Как будто искал там оправдание всей этой херне.
— Настоятель Йозеф?
Я прервал чтение и шумно поднял руку, чтобы он сразу выцепил меня из толпы тихо перешёптывающихся мальчиков.
— Да-да? — падре снял очки и прищурился, — Что-то непонятно?
За грубое нарушение порядка меня одёргивали наши настоятели, но Йозеф бесстрастно подгонял меня задавать вопрос. Лицо у него было какое-то затравленное, как будто с этого места ему хотелось сбежать больше, чем мне. Или сомневался в том, что читал?
Я, не привыкший к подобной невозмутимости, нерешительно опустил глаза в книгу.
— Здесь сказано, — начал я вычурно. — что всех не обращённых в нашу веру ждёт страшная участь, а обращённых же ждёт искупление. То есть достаточно обратиться в веру, чтобы получить прощение даже за самые страшные грехи? Почему их ждёт кара, а нас – рай, если мы тоже грязные ублюдки?
В зале поднялся шум. Трибуналы забоялись, что из-за моего очередного сомнения в догмах, всех ждало наказание.
Настоятель посмотрел мне прямо в глаза, не проронив ни слова. Словно пытался разгадать, что у меня в голове. Постучав оправой очков по краю читального стола, он воцарил былую тишину и возвратился к чтению.
— Останься после.
Я рухнул на скамью и вяло огляделся. Мальчики низко склонились над книгами, собрав руки в мольбу. Рьяно и быстро затараторили учение, вымаливая, сим видом, милости настоятеля Йозефа.
Сколько же в них страха…
Старая церковь влекла меня сильнее текста. Занимали виды из окон. Расписные стены и купол. Ветхие кирпичи проглядывали сквозь тонкий слой побелки. Я нацарапал своё имя, увековечив в памяти священного места. Такого же пустого, тяжёлого, как климат здесь, и никому не нужного.
Я задавался уймой вопросов. Открытых. Спорных. Слишком глупых. За которые всегда и всегда отбывал наказание и никогда не получал ответа.
Язык – мой враг. Уверен, в скором времени, мне его отрежут.
Когда занятие завершилось и все бегом удалились в комнаты, я поднялся с места и решительно направился к Йозефу, как множество раз до этого.
Громкий звук падения священной книги на стол отразился эхом от стен, отчего падре, погружённый в письмо на доске, одёрнул плечи.
Задирая мантию, я, для пущего зрелища, картинно упал перед ним на колени, поднял руки для принятия наказания и скривил самую жалобную физиономию в мире.
— Эй? — Йозеф, изумлённый излишней откровенностью, подхватил меня за шкирку, приказывая подняться. — Что ты делаешь, сопляк?
Тряс он меня в воздухе, как безвольную собачонку.
— А что? — я извивался, намеренно сползая обратно на колени. — Я думал, глупость сказал, и меня опять будут бить!
— Я не за этим тебя звал. — проговорил он, оставляя попытки удержать меня на ногах.
Падре бросил меня на полу, а я зажмурил глаза и готовился к избиению, но… Наказания не последовало.
Послышался стук мела по доске. Я вскинул голову. Йозеф непринуждённо вернулся к прерванному занятию, что-то бубня себе под нос. Вот это упущение! А я весь урок смирялся с неотвратимостью приговора.
— Ну? А зачем тогда? — оглянулся я, недоумевая.
Йозеф не шелохнулся, продолжил черкать на латыни длинные предложения, что вынудило меня вскочить и злостно отряхнуть мантию. Я готовился уйти, но что-то необъяснимое манило остаться. Я явно чего-то не понимал. И почему он так настырно игнорировал?
Потоптавшись недовольно на месте, я всё-таки рискнул подойти ближе.
— Говорите, падре, я уже не на полу! — заявил я прямо, скрещивая руки на груди.
— Как тебя звать, молодой человек? — отозвался Йозеф, прислонившись к доске почти вплотную.