Стёкла в очках просто громадные! Да он почти слепой! Если так худо со зрением, мог бы кого-то попросить. Я узнал фразу, что он тщетно калякал на доске, поэтому взял свободный мелок, и принялся исправлять его каракули.
— Меня зовут Эрик. — пробубнил я.
Писал я куда резвее и разборчивее, чем молчаливый старикашка.
Йозеф легонько молчаливо улыбнулся.
— Идём.
Дело к обеду. Я наплевал на запреты “надзирательниц” и готов обойтись без обеда и ужина. Это мелочи, когда есть что-то поинтереснее. Ведь Йозеф согласился и показал мне почти каждый потайной уголок старого монастыря.
История старинной каменной постройки началась задолго до рождения меня и падре. Задолго до его родителей. Их родителей. И их прародителей.
В настоящем секунды, минуты, дни и месяцы проходили непростительно быстро, но когда единицей исчисления выступали человеческие жизни, оно оказывалось многим длиннее, чем произнесённые воображаемые цифры. В этом ли парадокс времени?
Время, помимо стремительного движения вперёд двигалось и вверх, особенно в святых местах.
Прошлое нашло своё убежище в тени пещерных катакомб. Известковые, узкие и мрачные лабиринты тускло озарялись светом масляных ламп и вмещали в себя холодный, пыльный и тяжёлый воздух, от которого хотелось чихать. Я оглядывался по сторонам не от страха заблудиться в этих запутанных коридорах, а от чистого, ребяческого восторга, пред видом множества старинных книг и древних свёртков. А уж как меня заворожили сохранённые мощи святых правителей давно ушедшего времени! Каждый прожил свою личную историю, полную подвигов и праведных дел.
Восхождение в настоящее знаменовали сорняковая трава и мох меж плит ступеней; пробивавшийся солнечный тёплый свет; и воздух наполнялся сладким ароматом цветущих растений.
Коридоры монастыря плутали, словно в запутанном лабиринте. Арочные окна и каменные стены сплошь обросли диким виноградом, и, отчего-то, казалось, что именно могучая лоза удерживала колонны от окончательного разрушения. На верхних этажах располагались писчие комнаты, в которых местные служители корпели над созданием новых изображений святых, занимались кропотливой реставрацией старинных картин и ценных реликвий.
Все пути монастыря, рано или поздно, вели к старой церкви. Витрины её выложены по крупицам не цветным стеклом, как обычно бывает, а белым, но так чудаковато и искусно собраны, что лучи солнца, проходя сквозь, создавали радужное свечение прямо в алтарях и учебных комнатах. Уверен, настоящее испытание – заставлять себя слушать скучные мессы, а не увлекаться этими волшебными видами.
Ещё, чуть выше к небу стояла небольшая колокольня с тремя медными литыми колоколами. Йозеф вдруг пригласил меня и даже разрешил утром хорошенько подёргать за верёвочки и разбудить всю сонную округу бодрым звоном, объявив о начале нового дня. Конечно же, я с радостью согласился! И вид отсюда, должно быть, просто чудесный.
— Бог – это любовь, Эрик. — объяснял Йозеф, сопровождая меня на ужин.
— Да. — шагал я подле по сколотому бордюру — Меня он жуть как любит! Видите?
Я закатил рукава и показал ему шрамированные предплечья.
Йозеф совсем не обращал внимания на мои резкие высказывания. И вид израненных рук его не смутил, что редкость. Он не спрашивал, кто я на самом деле, откуда шрамы, будто знал обо мне и всё и даже больше.
— Возлюби всякого ближнего своего, как себя самого. — падре бережно спустил мои рукава обратно.
— “Ближнего своего”, даже если это эмпат?
— Как ты понимаешь “всякого”?
— Но мы сделали ужасное, мы же…!
— Все мы были врагами по причине греха; и Бог определил смерть грешнику. Которое же из двух долженствовало быть: по правосудию ли надлежало умертвить, или по человеколюбию нарушить определение? Но примечай премудрость Божию: Он сохранил и истину определения, и силу человеколюбия. Иисус исполнил своё священническое служение, принеся Себя в жертву Богу и Отцу для искупления человеческого рода.
Выразительно проговорил Йозеф, смотря пристально и серьёзно в моё лицо. Я не мог двинуться под его суровым взором. Стоял как вкопанный, но понимал каждое произнесённое слово.