В наших книгах иные писания. Вечное наказание. Вечная погоня за недосягаемым прощением. Они непонятны, вызывали явное отторжение моего нутра. Но всё, что говорил Йозеф, отзывалось в моём измученном сердце каким-то тёплым светом надежды.
— Почему Бог – это именно любовь? Почему не справедливость или милосердие?
— Это хороший вопрос, Эрик. Наверное, потому, что любовь видит тот, кто верит в неё. Не все её понимают, верят по-своему, она вечно требует доказательств. Бог, как и любовь, долго терпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит и никогда не перестаёт.
— Никогда не перестаёт. — тягостно повторил я, разглядывая издалека, играющих друг с другом трибуналов в саду.
— Эрик, будет возможность – беги отсюда.
Холодно и внезапно произнёс Йозеф.
— Что? Но куда…? Я не хочу оставлять вас тут одного!
— Везде лучше, чем здесь.
Настоятель оглядел округу и тоскливо сделал глубокий вдох грудью.
— Само по себе чудо, что ты остался зряч, как бы упорно тебе ни закрывали глаза. Иное будущее всегда начинается с первого человека. Слушай своё сердце, Эрик, и не забывай, кто ты есть на самом деле.
Йозеф стал светом во всей этой непроглядной тьме. Он учил меня подлинным важным вещам. Добру. Справедливости. И, конечно же, любви.
***
Мы с Ракель шагали вприпрыжку за руку по обочине просёлочной дороги. Солнце висело высоко в безграничном небе, лес привычно шелестел, а ветер поднимал в воздух тополиный пух.
Ближайший город от фермы родителей далеко-далеко! Это целых 1650 шагов! Мы с сестрой всё посчитали, чтобы развлечься! Ракель раскачивала наши руки взад-вперёд, напевая заводные песни, чтобы развеять тишину. Мама с папой дали нам совсем немного денег. Только на самое нужное.
Но, чем ближе мы подходили к городу, тем сильнее я беспокоился. Слишком много людей. Слишком яркий свет. Слишком шумно. Мои чувства не готовы к такому напору. Тогда я ещё не знал, что отличаюсь от других. Я не понимал, что я – эспер. И способности вот-вот начнут проявляться, оттого мир ощущался как запутанная безвыходная, не разгаданная головоломка.
В нос ударил едкий запах. Словно аммиак или озон, который проник прямо в нос и достиг мозга изнутри. Пронзил голову, будто тысячи ледяных игл вонзились в голову. Я отчаянно и часто вдыхал полной грудью, впуская как можно больше воздуха через ноздри, а глазами искал источник этой омерзительной вони.
Позже я понял. Так, оказывается, пахнет не просто смерть, а… гниение. Разложение души. И вскоре я отыскал источник. Высокий, сгорбленный, жутко худой мужчина, одетый в дорогой, хотя и немного помятый костюм. У него какие-то неестественно длинные руки и ноги, словно у кузнечика, и пальцы, длинные и тонкие, как лапки паука-птицееда. От одного его вида появлялся рвотный рефлекс, и живот скручивало в тугой узел.
Что-то извне тянуло рассмотреть его лицо. Рассмотреть во всех деталях. Запомнить каждый сантиметр его кожи – каждую морщинку, каждую родинку, каждый изъян. Будто это жизненно необходимо.
Медленно, словно под гипнозом, я приближался к странному мужчине, отлучаясь от Ракель, которая в это время увлечённо выбирала овощи в лавке. Она была так беззаботна и счастлива, а во мне рос ужас, который я не мог объяснить.
Ближе… Ближе…
И запах становился всё сильнее, всё невыносимее. Волосы вставали дыбом, и сердце бешено заколотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу. Впервые я чувствовал такую мощную отдачу от своего тела. И это меня очень пугало. Я боялся, что не смогу справиться, что тревога захлестнёт меня с головой и сердце остановится.
— Почему от вас так пахнет? — сам не ожидал, как резко спросил я у незнакомца, глядя прямо в его немигающие глаза.
— Пахнет? — изогнул он бровь и криво, зловеще улыбнулся, обнажив острые, как у волка, зубы. — И чем же это от меня пахнет, маленький человечек?