Читайте на свой страх и риск.
— Вставай, свинья!
Меня окатили ледяной водой и скинули с постели на пол. Я не успел вдохнуть и выпутаться из простыни, как меня подхватили под руки и насильно поволокли прочь из комнаты.
Оказавшись в коридоре, я окончательно проснулся. Свечи на каменных стенах зловеще мелькали, первое, что заметил на старших трибуналах, — чёрные одеяния.
— Нет! — вскричал я, вырываясь из крепких рук. — Нет! Нет! Нет! Пожалуйста!! Я не хочу смотреть!! Не хочу!! Не хочу!!! — взмолил я, надрывая связки до предела.
Хватался за всё, что подворачивалось под руки, за всё, что могло меня удержать. Тело бунтовало, ноги упирались в пол, а меня тащили.
До животного ужаса я боялся чёрных одеяний. Они означали одно: сегодня день Жатвы во имя Прощения.
У меня брызнули слёзы. Из груди вырывалось хриплое и частое дыхание. Я не мог сдержать подбородок и прикусывал язык до крови, чей вкус наполнял рот и скручивал кишки. Подступала тошнота, и всего меня накрывало то потом, то холодом.
Одного не понимал, как им удастся провернуть столь кровавое действо здесь, в месте, где помимо нас жили и другие служители?
Когда меня приволокли в подземный зал, один из трибуналов заткнул мне рот ладонью, чтобы не разгневать аббатов воплями, а двое других надавали мне подзатыльников и пощёчин, чтобы я угомонился.
— Я отпущу руку, а ты только посмей рот открыть, иначе тебе язык вырву. Тебе ясно? — угрожал старший трибунал.
Кое-как я позволил шее согнуться, давая согласие. Мне разрешили дышать и пинками подняли с пола.
Все из колонии, зловещее море теней, поголовно надев чёрные одежды, ждали выхода главы Клана. Свечи оплывали, источая удушливый дым, фонари плясали, словно усмехаясь. Стоя в толпе, меня колотило, я оглядывался по сторонам, ища спасение, будто оно могло прийти.
Шумно отворились тяжёлые двери, и в центр выволокли оголённую женщину. Она не хотела идти, её подгоняли толчками и били ногами, подламывая колени. Мученица падала и ползла по полу, цепляясь за плиты руками. Настоятели противно скалились, смеялись, наслаждаясь её унижением, и упивались беспомощности. Для них измывание в радость. Они возвышали себя подобными скотскими деяниями.
Женщина, скуля, дотащилась до центра, где её остановили за волосы. Она хрипло дрожала, неразборчиво стенала из-за вырванных зубов, прикрывала оголённое, израненное, в ссадинах и порезах тело. Лицо разбито, нос и скулы сломаны. Кровь изо рта текла по шее, заливая пол.
Стоило мельком увидеть её, я сразу осознал – она эспер, и я сделал нерешительный шаг назад.
— Эта женщина… грешна! — громко и возвышенно заговорил главный аббат, обращаясь к умолкшей вмиг толпе.
Я оцепенел. От голоса замерло дыхание, и кровь застыла в жилах. По затылку пробежал холод, и мышцы плеч свело до судорог.
— Но она может получить прощение за грехи. — возвышая руки к небу, продолжал аббат широко, раскрывая глаза, словно обезумев. — Через страдание!
Участники действа хором запели, так громко, что каменные стены зловеще задрожали, а трибуналы подхватили этот вой.
— Сегодня настал её день.
К главному аббату под песни священного текста Очищения вынесли свёрток из красной ткани. Откинув края, блеснул металл. Аббат схватился за рукоять, вознося топор над своей головой, демонстрируя его присутствующим.
— Они убьют её? — спрашивал я у людей вокруг. — Это же не по кодексу… не по кодексу… эмпатов нельзя убивать без суда и выяснения причин…
— Раз мы придумали Кодекс, — начал один из толпы, — значит, можем отступить от доктрин.
— Это неправильно… неправильно — выдавил я.
Трибунал схватил меня за щёки и впечатал в стену позади, направив взгляд, полный ненависти в мои глаза.
— Она эмпат, трусливый ты подонок. — цедил он с презрением. — Будь мужчиной, а не тряпкой, и смотри, как вершится истинно праведное дело.
Его лицо наполовину озарилось светом. Его взор и разум затуманен ложными верованиями. А в сердце разливалась лишь беспричинная и жгучая ненависть.