Врачи записали обо мне: имя, фамилию, дату рождения и ложный адрес. Утром меня вывезли в названный город и устроили в интернат для подростков. Смогу ли я когда-нибудь простить себя? Смогу ли я когда-нибудь жить дальше, зная, что убежал, оставив за собой руины?
Я ненавижу себя за тот выбор. Какой прок от того, что я зряч? И что я должен делать? Отдать свою жизнь за жизнь другого? Но я не тот, кто сможет возродиться. Мой голос беззвучен и неясен. И он угаснет, не успев донести до других истину. Я бы мог их спасти. Или не мог? Я был ребёнок. Или заслуживал наказания и вечного страдания?
Государственный интернат – котёл, в котором вываривают волю. Место не для слабаков и не для тех, кто верит в сказки. Много воды утекло с тех пор. Я видел вещи, которые ломают людей. Хотя, как говорил Йозеф, "всяко лучше, чем там".
Сон не шёл уже какую неделю, боялся потревожить кошмары, что ждали меня в глубине сознания. Мне снились изуродованные лица, окровавленные руки и шёпот, обвиняющий меня во всех грехах. Даже во сне я делал неправильный выбор, и это преследовало меня, как тень.
— Я не плохой человек… я не плохой человек…! — бормотал я, сжимая плечи и заливаясь слезами. Слёзы – вот единственное, что, на тот момент, меня хоть как-то определяло.
Но слёзы мельчали. Воспоминания тоже постепенно стирались, тускнея, как старые фотографии. И в конце концов, когда в душе не осталось ничего, кроме пепла, вспыхнула злость. Злость на себя за малодушие, за трусость, за слабость. Злость на то, кто я есть, на людей вокруг, на эсперов, на мир, который так жесток, на природу, которая равнодушна, на Бога, который молчит.
Боль и злобу я глушил навязчивой мыслью, что должен защищать невинных и слабых. Будь то мальчик для битья, которого третируют в школе, бездомное животное, которое пинают на улице, или даже несчастное насекомое, попавшее в паутину.
Любая несправедливость – маленькая или большая – вызывала ярость, которая вырывалась наружу кулаками. Я стремился уничтожить обидчика, чтобы заглушить свою вину, чтобы хотя бы в чужих глазах стать "хорошим человеком". Но поступал я зверски. Избивал до беспамятства, не обращая внимания на стёртые в кровь костяшки, уподобляясь Клановцам.
Я должен защищать невинных и слабых. Таких, как Ракель, чей взгляд до сих пор преследовал меня. Таких, как тот ребёнок и та женщина, чьи лица я старался забыть, но они возвращались во снах снова и снова. И я продолжал бороться, ища хоть какой-то, пусть даже самый маленький смысл в этом хаосе. Но с каждым шагом вперёд, я чувствовал, как тону глубже и глубже в бездне отчаяния.
В драках участвовал часто, как я думал, по справедливости, на стороне добра. Но числился хулиганом и нехорошим человеком.
Казалось, судьба предрешена. За месяц я ночевал в участке больше, чем в интернате. И в очередной раз в комнату для допросов вошёл другой полицейский.
Я низко склонил голову, спрятавшись за капюшоном, сидя расслабленно на стуле и в наручниках.
— Ну что, Эрик…? — Начал незнакомец. — Эрик Александер.
— Александер! Ударение на вторую “А” — поправил я полицейского.
Мой грозный тон вызвал у него усмешку.
— А ты бойкий. — заметил он, качая головой.
— И толку от этого? Всё равно сижу здесь, в наручниках, как какой-то преступник!
Он вытащил стул из-за стола и присел со мной, не как надзиратель, а как равный, на что я робко покосил взгляд. Его глаза были тёплыми, без той привычной полицейской холодности.
— Почему снова попал в участок? Твоё личное дело дошло до меня. Драка, драка, драка… Ты в тюрьму хочешь попасть? М? Парень?
Мне нечего ответить. Я уставился в пол, чувствуя, как стыд поднимается к щекам. Вспомнился Йозеф, его слова о бегстве, о слушании сердца. А я вот здесь, в этой серой комнате, с запахом кофе и сигаретного дыма.
— Зачем ты дерёшься? Словами не додумался решать недопонимания?
— Иногда справедливость идёт с кулаками.
Незнакомец откинулся назад, оглядывая меня с ног до головы, сканируя каждую деталь: потрёпанную одежду, синяки на костяшках, усталые глаза семнадцатилетнего парня, который слишком рано повидал мир.