Я так её ненавижу! Ненавижу всем своим естеством!
Будто узнав, прочитав мои мысли, Сагал скорбно прячет от меня взгляд. Глаза начинают блестеть, наполняя веки, и с уголка по щеке срывается слеза. За ней и вторая. Дэнтон с благодарностью и облегчением принимает смерть от моих рук. Будто с первой нашей встречи готовилась к этому исходу.
Почему она молчит? Меня трясёт всем телом, а в районе сердца что-то кровит.
— Умоляю, ответь…
Слёзы растекаются и по моему лицу, мышцы сводит.
— Я не хотела,... — едва слышно шепчет она. — чтобы и ты от меня отвернулся…
Я теряю дар речи. Таящиеся слова замирают комом, лишь потому, что слова её искренни. Настолько правдивы, что это пугает меня до исступления, до слабости в ногах.
Правда убью её? Я дал обещание быть жестоким. Не думая уничтожать любого делителя. У них нет души. Нет боли. Нет сострадания. Нет жалости. И у меня не должно быть… Но смотрю я в эти карие глаза, полные отчаяния, и понимаю, что люблю её многим больше, чем ненавижу. И не могу. Ничего не могу. Отпускаю её. Проигрываю. Кричу и отпускаю, ту Дэнтон, которую когда-то любил.
Она ослабшая падает на асфальт, хватаясь за горло.
В груди всё безвозвратно рушиться. Где-то внутри, глубоко за рёбрами разбивается что-то хрупкое, рвётся больнее незаживших ран, ломается проще костей и скручивается туже узлов.
Тело тянется к ней помочь, но я одёргиваю руки, останавливаю себя насильно. Я хочу сказать “прости”, но сдерживаю слова. Хочу обнять и оттолкнуть намеренно, чтобы уберечь её от себя, а себя – от неё.
Во мне боролись два человека. Один – жаждущий мести, не знающий жалости, ведомый долгом. Другой – любящий, израненный, преданный, но не способный причинить боль. И эта битва разрывала меня на части.
Нас, застывших в этом уязвимом состоянии, застала патрульная. По нашим лицам и напряжённой тишине она поняла, что прервала что-то крайне личное и очень тяжёлое.
— Следователь. — неловко полушёпотом произносит она — Нашли Калеба.
Услышав это имя, я срываюсь с места, как с цепи, а Дэнтон спешно поднимается, озираясь по сторонам, в поисках цепочки с крестиком.
— Где он? — выпалил я, не пытаясь сдержать волнение в голосе. — С ним всё хорошо?
Внутри вспыхивает слабая надежда, но патрульная безнадёжно вздыхает, качая головой.
— Он мёртв.
Эти слова, как удар обухом по голове, раздробили то немногое, что ещё оставалось от меня. Очередная трещина в душе, новый повод для ненависти. Мир разбился окончательно, погребая под обломками мои холодеющие останки.
Дальше по дороге. Совсем рядом, за поворотом. В цветах, чудом не тронутых злыми заморозками, неподвижно лежал Калеб. Вокруг бегали медэксперты, сверкали вспышки фотокамер, кружили криминалисты, расставляя бирки улик.
Дальше точно, как во сне. Медленно, на ватных ногах скрепя сердце подхожу ближе. На белоснежных лепестках алели капли крови. Крови вообще много, ей всё залито. У Калеба до боли умиротворённое лицо, глаза прикрыты, будто он прилёг вздремнуть, но неживое выдавали посиневшие губы.
Оказавшись рядом, зубы сами впиваются в кулак, глядя на зверские увечья. Вспорот живот от пупка до подбородка. Кожа разрезана не ровным одним движением, а множеством коротких и неумелых, порезов. Из разорванных вен ещё сочится кровь, поднимаясь паром от остывающего тела. Ярость вскипела, заливая красной пеленой глаза, и я закрыл лицо руками.
Ещё позавчера я убеждал его, что на американских горках он струсит ехать. Он же доказывал обратное, и мы условились обязательно разрешить наш спор. Он мечтал поесть солёный попкорн в кино. Я даже купил билеты на эти выходные. За примерное поведение обещал разрешить немного порулить машиной. Сколько обещаний дано, которым никогда не суждено сбыться? Я представлял, как он взрослеет. Кем бы он мог вырасти? Запомнил бы меня? Может, к тому времени меня уже не будет в его жизни. Или он вспоминал бы меня редко, между делом, в дождливый день, лёгкой улыбкой, выигрывая мягкие игрушки в автомате-клешне уже для своих детей. Но этого никогда не случится.
Я несколько раз с трудом перевожу дыхание и протираю глаза. Поправляю его коротенькие волосы, вспоминая ободок с ушками, и смахиваю грязь с побледневших щёк. Мне нужно собраться. Силюсь я, разжимая ладони. Сейчас не место и не время чувствам. Я следователь, и это моя работа.