Она медленно отступает на шаг. Два. А потом срывается с места и бежит прочь, бросив шарф на мокром асфальте. Куда она возвратится? Я не смотрю вслед. Хотя. Очень хочу. Безумно хочу. Но отвожу взгляд. Прячу. Потому что знаю: стоит мне увидеть её, я сломаюсь. Выбегу и буду умолять. И я хочу удержать её. Всё из-за любви к ней и ненависти к себе.
"Лунный серпантин"
Ночь уходит, уступая место блёклому рассвету. На горизонте проглядывается светлая полоска неба. Впереди пустая дорога, ведущая в никуда. Колёса монотонно гудят, а мимо проносятся заснеженные холмы. Ни огонька в окнах, ни души вокруг, и холодный ветер хлещет прямо в разгорячённое лицо из открытого настежь окна, иссушая следы от слёз, замерзающие на щеках. Я почти не чувствую пальцев рук. И вовсе не слышу сердца.
Демоны не умеют любить.
Всему виной отсутствие души. Самое жестокое наказание Господа.
Сказки и скрытой тайны в словах нет. Любовь демона – ложь, скрытая под маской надежды. Они неспособны. Прокляты. И поистине страшное согрешение полюбить бездушный предмет, желающий только зла.
Однако… иметь бы десятитысячную долю успеха разрушить непреложную истину, я бы разбился насмерть, сделал всё от меня зависящее. Я бы попытался. Я бы смирился, если бы она сказала, с досадой: “Я не люблю тебя”. Уж лучше бы она разбила мне сердце нелюбовью, но даже сожаление – роскошь, её ответ безразличное: “Я не умею”. Именно неразделённость ранит и мучает мою живую существующую душу.
Потому склоняю голову перед Тобой, Господи, и признаюсь: ненавижу её… мечусь, разрываюсь на части… и до безумия люблю.
Если бы Ты увидел её глаза, понял бы, почему я так маюсь. Карие-карие… безвозвратно подчиняли меня её воли, но и проясняли истины. Ты бы понял, почему я так рвусь к ней, если бы увидел её губы. В нашей постели я находил её настоящую улыбку. Ясную, чистую. Моя растрёпанная, пахнущая мной… Моим телом. Легко идущая в мои руки.
Каюсь, сон с ней – крепкий и близкий – избавлял меня от старых кошмаров. И Ты бы понял, почему я так отчаянно обнимал её плечи, когда за окном лил дождь, убаюкивая нас. С ней влекло просыпаться и жить. Ты бы понял, почему я жаждал её целовать и терзать её кожу пальцами. Если бы знал наизусть язык её тела. И я каюсь, каюсь дорожу каждым воспоминанием о ней!
Кто я теперь, если имел связь с тем, кто Тебе противоположен? Не просто связь. Я питал любовь, забыв о разуме, о душе, о сердце и продолжаю любить каждым новым вздохом. За что вновь каюсь и стыжусь. Что находил в касаниях утешение. За то, что ночь казалась с ней короткой. Каюсь, молил рассвет никогда не наступить.
А теперь, без неё, не откликается ничего во мне. Ничто не питает. Мёртвый. Последний вдох рыбы на отмели. Первый опавший жёлтый лист. Капля перед тем, как стать льдом и разбиться о землю. Последнее предсмертное сияние потухшей звезды.
Когда Ты возненавидел меня? В тот день, когда я сбегал и позволил злу быть? Так я ненавижу себя за содеянное! До тошноты и желчной рвоты!
Почему Ты не можешь простить меня? Наказал меня утопать одному. Всегда молчишь, когда я молю ответы.
Почему оставил меня? Ты видел, как я путался в дебрях, но молча стоял в стороне. Зачем тогда Ты позволяешь мне жить?
Я сожалею, что не такой, каким Ты хотел меня видеть. Я прогнал Тебя. Я ушёл. Скрывался. А под конец понимаю, куда вели все дороги.
И кто в итоге стал грешным? Тот, кто отчаянно пытался всё искупить? Или Тот, кто молча наблюдал, как его творение падает во тьму? Созданный несовершенным по Твоей воле и полюбивший того, кого Ты возненавидел.
— Эрик? — откуда-то эхом раздаётся голос.
Вытирая лицо, я беспокойно осматриваю старую церквушку, словно вор, пробравшийся незаконно в чужой дом.
У алтаря монахини робко нашёптывали что-то обо мне сгорбленному старику в очках со стёклами в палец толщиной.
— Йозеф? — узнаю я и не сдерживаю улыбки.
Стучит деревянная трость, он, шаркая на одну ногу, спешит ко мне почти бегом и оказывается рядом.
— Точно ты, Эрик. — схватив за плечо, он обеспокоенно смотрит на меня сверху вниз. — Что за дурная привычка на полу валяться, а? — знакомо грозит Йозеф. — Вставай.