А я не верю глазам.
— Это правда ты? Не призрак? Не воспоминание?
Тянусь к нему и, ощутив, что крепко обнимаю не плод воображения, а того самого человека, тотчас превращаюсь в того мальчишку, который по воле случая навязался быть рядом.
Йозеф снисходительно всё же прижимает меня, и мимолётно слышится его кроткое смиренное дыхание, будто он лично пережил каждую причину моих слёз.
— Прости, что… убежал и не попрощался. — утираюсь я лицом в пыльную мантию, чтобы ни в коем случае Йозеф не услышал рвущееся горе. — Я бежал со всех ног, как ты и говорил, и вот я здесь. Ты просил меня сохранить свет, а я всё потерял. Ничего не осталось. И теперь мне страшно, что в душе у меня пустота.
Признаюсь я, а слёзы текут ручьём, и я реву, как ребёнок. Взахлёб, почти не стыдясь слабости.
Йозеф похлопывает меня по спине, смиренно пережидая бурю.
— Больше не нужно убегать.
Я знал, куда ехать.
В тот давно прошедший день, когда Коб дал мне шанс навсегда изменить будущее, первое, что я ощутил, леденящий душу страх перемен. Импульсивное согласие, после бессонные ночи от различных мыслей. Выйдет ли? Получится ли? Правильно ли я иду? Мне, ребёнку, до слёзной тоски хотелось, чтобы кто-то взрослый дал ответы и, наверное, сопровождал первые нерешительные шаги.
В один из пасмурных монастырских дней Йозеф откровенничал о желании уйти на служение ближе к отчему дому и родным могилам. Я хорошо запомнил, о каких местах он с добротой вспоминал в мечтах, и спустя 4 года я прибыл на тот самый порог. К сожалению, не найдя Йозефа. В силу юношеского возраста, да и импульсивного характера, я ощутил себя до боли отвергнутым и брошенным. Я пообещал никогда не вернуться. Гнев дал силы начать путь. Но породнившиеся, оставленные без ответа вопросы, вынуждали меня пятиться назад.
— Садись. — командует Падре, приведя нас в тёмную комнату.
Я подчиняюсь. Широкие необработанные половицы скрипят от каждого шага, как и дверцы подвесных шкафчиков.
Йозеф зажигает лампу, висевшую у двери на проводе. Бросает трость у обеденного столика и ставит на плиту эмалированный чайник.
Мы проводим время в тишине, пока не раздаётся протяжный нарастающий свист. Хромая, Йозеф приносит скромные угощения, кипяток до наших мест и открывает занавешенные окна.
Предстоит сложный разговор, я его предчувствую и весь дрожу, не в силах унять ноги.
Пальцы скользят по холодной кромке кружки, пересчитывая многочисленные сколы, а щёки жжёт горячий пар. С чего начать…?
— Рассказывай, что тебя гложет?
Я робко посмеиваюсь, смахивая залежавшиеся крошки на столе.
Исповедь.
Я маюсь. Долго отмалчиваюсь, подбирая слова. Всё размыкаю губы, наконец, решительно устремляю на него взгляд, но до слов не достаёт смелости, и я стыдливо опускаю голову.
Звенят колокола, знаменуя утро. Впервые их музыка не навевает горестных воспоминаний, наоборот, на сердце приходит покой. Неужели я, наконец, принял прошлое и мне дан шанс построить новое?
Меня радует Йозефа сдержанность. Он бы мог вечность ждать моей решимости, продолжая потягивать травяной чай и смотреть, как небо озаряется светом.
Но пришло время сознаться. Быть честным, хотя бы перед самим собой.
— Я люблю Делителя. — проговариваю я тихо, сквозь звон, до ужаса боясь посмотреть ему в глаза. Щёки краснеют от стыда, пальцы впиваются в горячую кружку. Вдруг осудит? Так и должен. Так и будет.
Йозеф неспешно оставляет очки на столе, слышится протяжный тяжёлый выход, говорящий о его разочаровании. Молчание удушающе долгое, я, весь издёрганный, силюсь услышать суровый вердикт. Есть ли мне оправдание?
— Раз любишь, то должно быть и он тебя. — произносит он, когда последний звук колоколов стихает. — Любовь милосердна.
Я вскидываю голову и вижу, что он рад моему откровению, и с сердца спадает тяжёлый груз. Он всё ещё верит в меня.
— И ты… — спрашиваю я, — простишь меня за это?
— Простить мне? — удивлённо смотрит Йозеф, — Я думаю, именно тебе нужно себя простить. Мне прощать нечего.