— Разве может ничто волновать душу?
— Нам не дано знать, что у другого в душе, на уме и на сердце. — отвечает он после недолгой паузы.
— Вы думаете, это возможно?
— Если невозможное полагает мысль, значит, оно возможно. — путано говорит Йозеф. — Зачем ты пришёл, Эрик? — он, наконец, направляет на меня пронзительный взгляд. — Наставление тебе не нужно. Учить тебя мне нечему. Отпускать грехи ты не хочешь. И облегчить душу – не ко мне.
— Мне важно знать, что ты не оставишь меня, если я оступлюсь.
— Я верю, что ты найдёшь правильный путь.
— Но я не знаю куда.
— Это тебе решать.
Сказанное звучит как приговор и ставит в тупик, отчего я скрываю лицо в ладонях.
— Как же…! — злюсь я. — На мне вина за смерть Ракель! На мне клеймо убийцы и предателя! Я тот, по чьей вине погибло много хороших людей, потому что я бессилен! И я влюблён в…! — ненадолго умолкаю я. — Я совсем не знаю, как поступить! Всё потому, что я пытаюсь что-то искупить, что-то замолить. Быть правильным. Безошибочным. Быть хорошим человеком. Я хочу знать, куда иду, и не винить себя, даже если оступлюсь. Я хочу чувствовать без препятствий и любить… без препятствий. Я хочу быть на своей стороне, потому что знаю, кто я!
Йозеф тихо улыбается.
— Не видеть дороги – естественно для людей, в этом и замысел. Нет ни твоей, ни моей. Есть лишь путь, и выбор всегда за тобой.
— Если не знать, куда идти, зачем вообще идти? Совершать ошибки, сражаться с искушением? Ради чего?
— Бог наказал людей, тем, что забрал видение, лишь эсперам дано право узреть. Так открой глаза. И свет твоего сердца озарит путь для всех, кто рядом.
Постепенно я перестал слышать, что говорит мне сердце, я думал, оно молчит, потому что я на своём месте. Но, выходит, я ошибался.
— Я не знаю, не знаю, где правда. Сейчас понимаю, всё, что у меня осталось под конец, – это любовь. — жалобно давлю я, сквозь дрожащие губы. Я действительно чувствую себя безоружным. — Но кому она нужна?
— Тому, кто её потерял, тому, у кого её нет, или тому, кто о ней никогда не знал. — обозначает Йозеф — Всё, что просил сохранить Господь, ты сохранил неизменным.
— Что…?
— Ты и есть любовь, Эрик. Чтобы это не значило. Если простой смертный, умудрился пронести этот Божий свет сквозь все испытания и остаться верным ему, значит, надежда есть для каждого.
Йозеф допивает чай и поднимается ко мне, завершая разговор. Он уж очень по-отцовски обнимает меня за плечи.
— С той поры так возмужал. Тщедушный был, еле дух держался.
“А вы всё тот же сутулый старикашка” – за малым не вырывается у меня.
— Хочешь, останешься? — прерывает Йозеф, уже натянувший очки. — Есть свободная койка, позже выдам одежду, рук всегда не хватает. Тебе будут рады.
В этом мирном месте, вдалеке от города и суеты, мне легко и свободно, на сердце наступает блаженный покой, но остаться здесь – значит окончить дорогу. А меня зовёт сердце. Но хочу ли я откликнуться на его зов?
Я с досадой качаю головой.
— Мне надо подумать.
— Тогда, — с принимающей улыбкой говорит Йозеф, — прибери за собой и иди. Не трать время. — И хлопает по плечу так, словно прощается со мной навсегда.
Машины мчат по шоссе. Круглосуточный магазинчик на заправке пустует. Стою у машины неподвижно, который час, кутаясь в пальто, и не чувствую собственного носа. Всё думаю и думаю. Ищу и ищу. Ответ на главный вопрос: “Кто я есть?”
Я тот, кто чувствует, а значит, дорога найдёт меня. Или это самообман? Просто красивые слова, чтобы заглушить страх?
Знал ли Йозеф наперёд, какой выбор я сделаю? Или он просто подталкивал меня к тому, что сам считал правильным?
Знал, знал. Или мне хочется так думать? Чтобы не чувствовать себя таким одиноким.
Дым рассеивается в морозном воздухе, и горький аромат щекочет ноздри. Опять выкуриваю сигарету, а ведь с таким трудом бросил семь лет назад, когда пришёл в бюро. Смотрю на неё тлеющую. Такая гадость. Никакого облегчения. И выбрасываю не докурив.
Должно быть, по причине Его молчания и робости появится пред глазами люди более верят в дьявола. Кто охотно и громко говорит и строит свои предложения сладкими для ушей. Говорит, что исполнит любое желание взамен души. Цена её неощутима и оттого так легко продаётся. После продажи неизменно чувство в груди, но это не сердце, не любовь, не вера – это жажда, которая растёт и болит, побуждая делать больно другим, и на миг замолкает от привкуса крови. Кто бы променял умение любить на деньги, власть и славу? Я бы не променял. Но достаточно ли этого? Хватит ли, чтобы спасти её?