Никто не плакал в голос, не бился в истерике. Скорбь выражалась в тихих вздохах, опущенных головах и влажных от слёз глазах. Я не мог смотреть в лица горюющим, избегал их, полных укора и печали. Они не говорили этого вслух, но я читал это в их взглядах: “Ты должен был его защитить. Но ты не справился”.
Мы провожали Калеба Дэбби.
После молитвы, каждый из немногих присутствующих подошёл, чтобы бросить горсть земли и положить цветок. Тихие слова прощания, шёпот, шуршание снега под ногами – вот звуки, сопровождавшие эту церемонию.
Я запомнил улыбку Калеба, его смех, его восторженные глаза, когда он смотрел на звёздное небо. Теперь он лежал здесь, под слоем земли, и мечты его похоронены вместе с ним.
Небо постепенно заволакивало тучами, обещая новый снегопад. Воздух наполнен запахом сосны и морозной свежести. Похороны закончились, и люди, опустошённые горем, медленно расходились.
Я остался стоять, не в силах уйти, застыл во времени, навечно прикованный к этому месту.
Взгляд Сагал всегда устремлён куда-то за грань моего восприятия. Возможно, для неё смерть – это нечто иное, чем для нас, людей. Всего лишь мимолётный кадр в бесконечном потоке времени.
Она тихо подходит ко мне сзади, и её присутствие успокаивает, но не приносит утешения.
— Рейтор сказала, что её смерть не конец. Что грядёт что-то масштабное. Ты не видишь?
— Я вижу только прошлое и настоящее, будущее мне неподвластно. Как и всем в общем-то — её ответ не приносит ясности и облегчения, а порождает лишь больше вопросов.
— Но ты ведь можешь влиять на что-то большее?
— Вмешаться в бытие – серьёзное преступление. Это как вынуть одну ниточку из полотна.
Я делаю паузу, пытаясь предугадать её ответ.
— Не всегда одна ниточка решает распуститься полотну или нет.
— Верно. Но это будет совершенно иное полотно. С новым ходом времени будущего и совсем новым прошлым. Не будет и первоначально созданного. Не былого. Ты понимаешь меня?
— Создание нового поставит под вопрос существующее.
— Верно. В рамках великой бездны – это фундаментальное вмешательство. Такое, конечно, случалось раньше, и теперь люди находят доказательства древности, которые никак не сходятся ни во временном отрезке, ни в человеческом понимании, называете их инопланетными.
Она отдаляется назад. Её приподнятое настроение становится очевидным, в то время как я всё ещё стою, словно прикованный к земле.
— Значит, нам просто смириться со всем, что происходит? — кричу я ей вслед. — А что насчёт “ЗОВа”?
— Рейтор нет и “ЗОВа” нет. Она его запустила. А что до великой цели… — она нервно топчется на месте, будто борется с внутренним “я”.
— Ладно, не напрягайся ты так. — Мы медленно поплелись к машине. — Лучше скажи… — сугробы захрустели под ногами, и Сагал внезапно взяла меня за руку. — Что значит символ большого красного древа? Это древо Сефирот и Цинарот, так?
Неожиданный жест привязанности меня порадовал, и я почувствовал, как тепло разливается по телу. Мне приятно, что она сама провоцирует прикосновения.
— Великое древо – само олицетворение противоположностей в целом.
— Зачем Клановцам подобное?
— Обуздав оба, станешь богом.
А вот это уже заявочка. Хотя, Клановцы всегда засматривались на недостижимые вершины. Другой вопрос, получится ли у них?
— “И будьте готовы вы, ибо в час тишины придёт спаситель и будет судить за грехи ваши.” — бросил я те слова вслух, даже не надеясь, что они что-то значат, но Сагал… замерла и насторожилась, в её глазах промелькнула тень беспокойства.
— Когда-то вновь упадут небеса, и мир продолжит быть миром. Но мы же не будем лезть в это, верно? Обещай, что мы не будем в это лезть. — Её слова звучат не так непререкаемо, а скорее как мольба.
— Люди слишком малы, чтобы что-то менять.
— Стоит родиться надежде, и тогда вера обретает облик. И будущее уже обретает облик…
Она обрывает фразу. Её взгляд снова устремляется куда-то вдаль. Загадка на загадке. Что за любовь к этим иносказаниям?
— Дэнтон. От тебя у меня голова болит.
— Не дурачься. Ничего у тебя не болит. — В её голосе слышна лёгкая ирония, но и какая-то новая, непонятная мне нежность. — Пойдём, нам пора снять с тебя швы.