— Души нет в лимбе. — перебила Дэнтон, и все прошлые мысли улетучились.
— Что? — переспросил я, надеясь, что просто неверно её расслышал.
— Этот эмпат пожирает души, Эрик! Ну или собирает?!
— Эмпат значит.
Дэнтон выглядела уж больно серьёзной. И я разделял её замешательство.
Душа независимо от обстоятельств отправлялась в лимб. И только в двух случаях оставалась на земле. Первая причина: Душа застревала в нашем мире из-за ритуала. Её просто удерживали насильно и пользовали в своих целях. Добровольно или нет — другой вопрос. Вторая причина: неисполненное предназначение. Но Дэнтон вчера отпустила полтергейста! Как его души могло не быть в лимбе?
— Как это возможно?
Я поднялся с места и начал раскручивать рукава рубашки.
— Не знаю. Я не знаю. — затараторила девчонка. — С помощью этого ритуала. Я не понимаю! Пока я ничего не понимаю! Может в бусине дело? Если это “зов”, может быть что угодно. — её плечи дёрнулись, тело заколотило, и голос задрожал. — Е-если дашь мне увидеть бусину, я-я скажу больше. Н-но мне как-то нехорошо.
Выглядела она уж очень беспомощно и уязвимо, и я сжалился. Верно уйму сил потратила. Да и моя вина отчасти. Вынудил прибегнуть к опасным мерам.
Подходя к ней ближе, ведомый странным побуждением, я одобрительно принялся потирать её плечи ладонями, словно жалея или согревая от холода.
— Ну-ну. Тебе просто надо отдохнуть. — проговорил я уж больно ласково. — Выспаться. Выпить горячий сладкий чай…
Она подняла на меня обалдевшие глаза, недоумевая от моих внезапных прикосновений, а я и сам не понял, что за дурацкий жест заботы? Я сию минуту оторвал от неё руки и начал хлопать себя по карманам брюк в поисках ключей от машины. Мы молча замяли этот инцидент.
Ближе к зиме вечерами становилось холоднее, хоть солнце днями поднималось высоко и светило ярко, но грело всё меньше, меньше и меньше.
Неугомонная уснула на сидение в машине по пути в бюро. Скрестив руки на груди, временами щурясь, словно у неё побаливала голова несколько выше бровей. Я закрыл её окно, опасаясь непредвиденной простуды.
Не побоюсь сказать, высший пилотаж попасть в лимб душе живого человека. А Дэнтон полезла туда без раздумий, даже не вспотев. По щелчку. Недосказанность не давала мне покоя.
Когда мы добрались до бюро, окончательно стемнело. Свет горел только в длинных коридорах, и пробираться мимо пустых кабинетов под гудение ламп накаливания стало несколько неуютно.
Я поднял жалюзи, и холодный свет озарил кабинет и небольшой запылённый диванчик у входа, такой маленький, что спать на нём в лучшем случае, свернувшись в трое. Для среднестатистической Дэнтон размер вполне сносный.
— Можешь прилечь. Я частенько тут это делаю. — нагло соврал я, но ей необходим отдых.
— Ладно.
Ответила Дэнтон и робко, даже брезгливо присела на край.
В кабинете холодина. Всему виной северная сторона. Я скинул пиджак с плеч и отдал ей в руки, намекая использовать его вместо одеяла. Ничего лучше я не успел придумать.
Она приняла “покрывало” и заняла горизонтальное положение, не сняв высоких чёрных таби-ботинок. Из внушительного выреза её кофточки выпал массивный старый медный (судя по цвету) крест, виденный мной несколько раз.
Почему он привлекал моё внимание? Он не самый обычный, с равными лучами или, если хотите, “греческий” крест. В центре него незначительное вдавление, как от драгоценного камня, а на концах “лучей” по четыре объёмные лопасти или лепестка.
— Ты? Верующая? — неловко спросил я, пока ждал включение компьютера.
— Типа того. — ответила она, накрывая плечи.
— Это как?
— Ну. Когда отец был жив, они ходили с мамой в церковь.
— Правда? — уточнил я с неким сомнением.
— Ага. А это что-то типа реликвии.
Она демонстративно потянула цепочку с крестиком, а после спрятала в вырезе кофточки.
— Никогда не видел, чтобы реликвию дали носить на шее, а не хранили в реликварии.
— У меня семейка странная.
Дэнтон утомилась и прикрыла глаза, пряча нос за воротом пиджака, мирно задышав.