— Эрик! — воскликнула девчонка — Да вы, оказывается, не такой, как я думала!
Она начала восторженно, что мне польстило. Мы тут же оторвались от вещицы.
— И что же ты обо мне думала?
— Что вы жуть как много умничаете. — начала она загибать пальцы. — И много командуете. И что вы приверженец классических понятий. Как и большинство ваших.
“Ваших”. Ну выкрутила.
— В оправдание скажу, что я не так уж много и умничаю, а командовать — порок профессии. — начал я с иронией.
— Охотно верю.
— А в остальном…, — позитивный запал сошёл на нет, — я тоже эспер, а значит, горел бы с вами заживо, как только бы стал неугодным.
Дэнтон скривила лицо, однако тело её расслабилось. Она прислонилась к спинке дивана и откинула голову назад.
Моя вина. Тема по сожжению ведьм на костре не самая для неё приятная.
— Трибуналов разве не ценили в средневековье? — с долей тоски в голосе уточняла Дэнтон.
— В нас часть от Сатаны и часть от Бога. — я повторил за ней и склонил голову, — Отсюда я ни с ними и ни с вами. Паршивая овца. — проговорил я, сгустив брови, вспоминая, как жестоко обходились со мной в монастыре, напоминая каждый божий день, что я из себя представляю.
— Или волк в овечьей шкуре.
Я усмехнулся. Она попала в яблочко.
Послышался треск, и мы подскочили.
— Движется! — заметила Дэнтон, и я интуитивно закрыл её собой, приближаясь к бусине.
— Что-то чувствуешь?
Дэнтон схватилась за крест и крепко сомкнула глаза.
— Хозяин вещи, да. Маркус. — выдала она почти с ходу. — Он…, — она ненадолго умолкла, сменяя выражение лиц, подыскивая подходящее, а определившись, нежно улыбнулась, — он любит играть на гитаре, — руками она показала жест, перебирания струн, — переживает о единственном цветке на подоконнике. Он не гневливый человек. Добрый. Я вижу, он многое делал своими руками и мечтал нести миру свой вклад. Женщина, что мелькает в его видениях без лица. Но он ей доверяет. Приходит к ней пить чай. В окне темень. Они болтают о жизни. Они друзья, настолько у него тепло на душе.
Улыбчивое лицо изменилось на новую неясную эмоцию. Уголки губ плавно опустились, а брови нахмурились. Что-то не так?
— Ладно, Дэнтон. Хорош. — я чуть коснулся её плеча.
Лёгкой встряски достаточно, чтобы эспер вышел из связи, однако Дэнтон осталась равнодушной. Я насторожился, но предпринимать поспешных действий не стал, всё-таки она проникала в лимб. Не могла же она так сглупить и войти в глубокий контакт? Или могла…?
— В последние минуты…, — девчонка дёрнулась, будто кто-то проткнул её насквозь, — он стоит у зеркала, как не в себе.
Её затрясло. Из глаз без видимой причины брызнули слёзы.
— Эй, Дэнтон? — я схватил её за плечи.
— Он сам пишет эти письмена. — девчонка поднесла руку к шее, имитируя движения убитого. — Они с ошибками ему диктуют слова на латыни, а он, он не знает. Пишет наугад. Никого нет рядом. И ему страшно. Внутри животный страх, а снаружи ненависть. Такая, что он готов рвать кожу.
Она стала с силой растирать ногтями кожу на груди.
— Дэнтон!
Плохо дело! Плохо дело!!
Я схватил её за руки, не давая себя ранить. Она обмякла, а глаза закатились за верхние веки. Как бы я теперь ни пытался привести её в чувства, отклика не получал.
— В той комнате. В подвале. Он бил и истязал себя чем попало. Удар по животу. До полуобморока. По голове. До смерти. И эта песня. Громкая в самом центре головы! — Дэнтон схватилась за уши и начала петь, не своим, а низким злобным голосом. — Iratus sum te facere, invoco vos estaha de iratus sum te facere…
Она повторяла и повторяла слова на латыни, не приходя в себя.
— Дэнтон! — похлопывал я её по щекам. — Дэнтон, очнись!! Возвращайся! Ну же!
Переживая все события, последние минуты жизни вместе с духом, она заливалась слезами, стенала и плакала, хватая судорожно губами воздух. Она сама могла умереть!
Я подскочил и кинулся закатывать рукава, а чёртовы пуговицы, как назло, не поддавались. Я опасался не успеть забрать её оттуда, потому тотчас приложил ладони к её щекам, готовясь привести в чувства.