Он нехотя осматривал тело и раз за разом приводил признаки, которые принадлежали только его сыну.
На правом колене шрам от езды на велосипеде в 7 лет. Шишка на большом пальце ноги от носки грубой обуви. Родинки. Сомнений нет. Это Маркус.
Убитые горем, они с трудом могли идти. Миссис Мегере не унималась, а отец только и делал, что сдерживать её трясущиеся плечи.
— Вы же найдёте того, кто это сделал?
Губы его затряслись.
Первое, что спросил бы любой отец. Восторжествует ли справедливость? Его лицо полно ненависти, а глаза жажды отмщения. Он злился на меня, на себя, на сына отчасти, эмоции вполне нормальны.
Раньше, я бы с уверенностью, без задней мысли, смело заявил, что преступник понесёт самое жестокое наказание. До сейчас, когда я не могу сказать ничего утвердительного.
— Мы делаем всё возможное.
Проговорил я стандартную фразу, которую говорят все полицейские, когда не могут обещать поимку преступника. Уверенности я ни себе, ни им не прибавил, сделав только хуже.
Мне самому от себя тошно, и я понурил голову.
Всё, что удалось узнать в интернете про ненавистный “Зов”, — что относился он к древнейшим ритуалам друидов. Но информации ни как его проводить, ни как остановить не указано. Как предсказуемо.
В поисковой строке пусто…
Я в очередной раз глянул на календарь. Если верить подсчётам, завтра должно состояться убийство и единственный вариант предотвратить его — найти откликнувшегося трибунала. А лучше всех сразу.
Я, только и делал, что чёркал в блокноте бессмыслицу. Не мог сосредоточиться на работе. По делу Меддисон, кстати, ходатайство одобрили. Документы готовы и прокурор своё дело знает. Но вот паскудного дармоеда с влиятельным папашей мы упустили.
Вспоминая вчера, могу заверить, что у Дэнтон отличные способности к языкам. Вместо бессмысленной маяты в бюро могла бы стать историком или языковедом, так ловко она справлялась с переводами древних текстов.
Колёсики кресла неприятно скрипели, когда я катался на нём, как бы укачивая себя. В голову не лезло ни одной умной мысли. Почему я не могу поступать по-иному? Ноги ходуном. Я разодрал губы до крови. Вдобавок от безделья разболелась голова, и я поспешил уложить её в ладони. Облокотившись, заскрипел и стол. В всеобъемлющей тишине в одиночку паршиво.
Раньше оказаться одному, отрешиться от мирского, значило сбежать в место, в котором ни одна живая, ни мёртвая душа не достанет. Полная стерильность, и только в ней я чувствовал себя в безопасности, а сейчас тревожно.
Если я провалюсь с этим заданием, стану вообще бесполезным куском дерьма...
— Эрик, ты ужинал? — неожиданно в дверях кабинета появился Риччи. Весь дёрганный, навеселе.
Я выпрямился, потирая глаза от усталости. Позади Риччи мелькала шумная компания криминалистов отдела, видно они собрались отдохнуть вечером в спортивном баре.
— Я ещё не обедал. — отозвался я, с некой неловкостью потирая затылок.
Глаза пробежались по столу, заваленному бумагами, книгами и парой опустевших кружек.
— Заканчивай с делами и присоединяйся к нам.
Предложил Риччи. В его взгляде что-то мелькнуло, что-то почти человеческое.
— Не могу. — я пожал плечами. — Если я этого не сделаю — никто не сделает.
— Чёрт, друг, да ты псих.
В его словах нет ни осуждения, ни сожаления, ни жалости, ни усмешки. Ровный тон и спокойное лицо. Наверное, поэтому я так ярко ощутил себя ненормальным, иным, выходящим за рамки понимания простых людей, инопланетным объектом.
Ребята криминалисты скандировали его фамилию, и Риччи обернулся. Ему пора идти. Перед уходом он пошарился по карманам.
— На. Перекуси хоть. — бросил мне шоколадный батончик Риччи.
Мы переглянулись.
Безмолвное “Спасибо”.
Безмолвное “Обращайся” в ответ.
Риччи бросился на плечи двух своих коллег. С громкими возгласами они поспешили “отрываться по полной” в местный пивной бар, где радушно встречали всех весёлых полицейских.
Риччи молод, душа компании, хоть и забавно об этом думать, во внимании девушек купался и по карьерной лестнице взбирался стремительно, верно и главное, устойчиво. Да я и сам импонировал Риччи, ко всему прочему он хороший друг. Осознавать, что блокатор жил яркую и наполненную жизнь унизительно. И завидовать ему оскорбительно. Завистливо и унизительно только потому, что я не мог позволить себе того же. Я держал себя под жёстким контролем большую часть жизни, и теперь расслабиться сродни слабости. Тем более, я не заслуживал радости. Я осведомлён, что от подобного сдерживания только сильнее коплю напряжение и отдавал себе отчёт, что вскоре это напряжение “выстрелит” и как бы я хотел, чтобы по мне и сразу в голову.