На ладонях и кистях верхний слой кожи сгорел, покрылся жёлто-красной сукровицей; с предплечья тонким слоем слезла, а вот верхняя треть плеча покраснела, отекла и, казалось, именно она болела сильней остального.
Кусочки ткани рубашки намертво прилипли к коже и отдирать её стало тем ещё удовольствием. Я несколько секунд сетовал об утрате качественной и любимой вещи.
Закупорив слив в раковине, я врубил ледяную проточную воду, поднося под поток обожжённую руку. Как только вода окатила открытые раны, чуть пощипав, так и настигло облегчение. Божья благодать! Аж дышалось легче. Здоровая ладонь накрыла глаза, и я остался так надолго, чуть ли не полностью залезая в раковину.
В голове обрывки. Опасность стремительно настигла, по милости Дэнтон и моей глупости, и также стремительно миновала, с её помощью. Мы могли погибнуть под грудами бетона вместе, но остались живы. И вина за сказанное в её адрес щемила грудь. Трибунала, не усомнившись ни на секунду, спас эмпат. Боже? Почему её решительность вызвала на моём лице улыбку?
— Эрик? — волнительно проговорила Дэнтон, неожиданно появившись позади. Хрупкие ладони опустились на мои плечи с неизъяснимой нежностью. — Идите ко мне. Сильно болит?
Голос её звучал незнакомо трепетно. Выключив воду, она побежала открывать настенные шкафчики.
— А ты быстро. — проговорил я неловко, отряхивая перемёрзшие руки.
Я какой раз представал перед ней таким беспомощным и уязвимым, но с каждым разом мне всё меньше стыдно.
— Если хочешь помочь, бери пантенол. — я тяжело уселся за стол, укладывая раненую руку.
— Да, сэр.
Дэнтон послушно вывалила аптечку, перебирая бинты, заживляющие мази от ожогов и пластыри, с которыми я никогда не справлялся в одиночку.
Взяв в охапку множество аптечных баночек и коробочек, она расставила их на островке кухни. А ко мне вернулась пекущая боль, на что я невольно начал тяжело вздыхать.
— Сейчас, сейчас.
Собрав влажные волосы и усевшись напротив, она потянула мою левую руку к себе, жалобно-жалобно сводя брови. Дэнтон бросала свой взгляд то на баночки, то на меня так суетно, будто не знала, за что хвататься.
— Давай сначала влагу уберём? — проговорил я крепясь. Знал, что это будет самой болезненной процедурой. Даже смотреть не хотелось. Опираясь о колено здоровой рукой, я отвернулся и сжал губы, чтобы не издавать жалобных стонов.
Дэнтон осторожно, даже чересчур бережно прикладывала полотенце к коже, аккуратно промакивая, а на каждый мой резкий вдох тотчас замирала.
— Вы не показывали ранее. — осторожно, боясь навредить, она не решалась коснуться. — Прятали в карманах и за длинным рукавом одежды. Это цена трибунала?
Я усмехнулся. Меня позабавило её хмурое лицо. А ожоги — вполне равноценный обмен за ненавистное умение.
— Это меньшее, чем я плачу за своё оружие. — бросил я с напускной важностью, чтобы скрыть уязвлённость.
Вместо “мне очень жаль” Дэни поддержала мою усмешку, хотя взгляд её, уверен, выразил сожаление.
Настенные часы ритмично тикали. Тёплый свет ламп на удивление подходил её холодной коже, и волосы, приобретая красновато-рыжий оттенок, завились у лица. Порезы от когтей и крупных песчинок на её щеках, замазаны заживляющим кремом. На шее неаккуратно приклеено пару пластырей, и лодыжка перемотана наспех, так она спешила оказать помощь мне.
Прямые брови сильней сгустились на переносице.
— Мне бы стоило бояться этого оружия. — проговорила она, откладывая полотенце на столик.
— Но… — она усмехнулась, не поднимая на меня глаз, — совсем не жжётся. — Еле слышно произнесла Дэнтон, робко касаясь моей здоровой руки.
Ритм сердца, предатель, сорвался. Меня окатил жар. Пальцы на ногах онемели. Лёгкое неожиданное прохладное прикосновение до разгорячённой кожи, затмило царившее напряжение в теле. Стало чем-то спасительным. Я, замерев, смотрел в её карие глаза и не мог сообразить ни слова для ответа.