Мучил вопрос грамотности моих действий. В последнее время я чаще оказывался на перепутье. Голос веры притупился, забывался, но другой становился разборчивее, громче и напористей. И я сомневался, был ли он моим собственным?
В голове воспоминания о монастыре.
Когда для публичной расправы приволакивали провинившихся эмпатов и мне, как и другим новоиспечённым трибуналам, приходилось присутствовать на их жестокой и безапелляционной казни. Сейчас-то я понимал, аж злость брала, для чего сие действие показывалось нам. Для запугивания. Мол, видите, что будет? Страх закрепился на подкорке. “Эмпат” и трибунали послушно выставляли кулаки. “Делитель” без разбора бросались в драку. Не хотели убивать? Умирали в страшных муках. Не хотели подчиняться? Получали истязающее наказание. Меня передёрнуло и затрясло, как от холода, а зубы застучали друг о друга. Всплывало лицо каждого эмпата, который молил пощадить. Даже видя в наших глазах решимость, даже зная о неминуемой участи, они надеялись нас вразумить, но никто, как ни стыдно, и я сам, не протягивал им руки помощи.
Понимаю, причиной всему дом, чёртов полтергейст. Но почему никак не могу успокоиться? Я решил не бороться с тревогой, а пустить на самотёк.
Накидывая свитер и промакивая мокрые волосы, я вышел ко всем, но в дверях меня перехватила директриса интерната.
— Следователь? Можно вас?
Она увела меня через зал в сад. Мимо отцветшей сирени и мёртвых ветвей карагача.
— Спасибо вам, огромное! Большое спасибо, что приехали!
— Простите, придётся убирать осколки. — я смущённо почесал затылок от такого количества похвалы.
— Это мелочи.
Директриса хотела бы отблагодарить нас с Дэнтон большим, чем просто слова, и маялась тем, что ей нечего предложить. Я бы ни под каким предлогом не принял ни один её подарок, кроме слов и, может, кружки кофе утром.
Поместье с каждым годом приходило в запустение. За ползучим виноградом не следили, и он окутывал новые и новые стены; за утонувшими в грязи дорожками; за некоторыми забытыми залами и, конечно, пристройками, которые подвластны изменениям времени также, как и люди.
Мы присели на каменную лавочку у заброшенного фонтана, на вершине которого, понурив голову, стоял ангел, раскинув в сторону могучие крылья, силясь обнять ими сад. Заросший мхом, но такой же красивый как, я уверен, и в день своего появления.
— Давно так неспокойно?
— С месяц точно. — грустью выражалась не только в голосе директрисы, но и в глазах, в опущенных плечах и походке. — Дом всегда был своевольным, но в последнее время стал выходить из себя, показывая свой непростой характер.
Я лениво усмехнулся. Боль отозвалась в плечах и показалась на лице хмурыми бровями.
— Я-то знаю. Есть нечто большее.
Женщина чуть качнулась ко мне, цепляя своим плечом моё. Столь мимолётный жест, а как располагал.
— Зачем вы здесь, мистер Александер?
— Из-за Калеба Дэбби.
— Ох. — Её лицо переменилось. Взгляд скрывал неприятный рассказ. — Он мальчик, переживший нелёгкую судьбу. Ужасную. — ей перехватило дыхание. — О таком даже думать страшно.
Глаза женщины заблестели, руки тяжело сжали кулаки. Она с трудом проглотила, подобравшийся к горлу, ком.
— Может, вы помните дело о растлении ребёнка? Около 2х лет назад. Гремело на всю округу.
Я скрыл губы ладонью, чтобы не показать, насколько я ошеломлён услышанным.
“Дело семьи Коксли”. Фамилию, верно, мальчику дали новую, чтобы избежать преследования. Родные отец и мать растлевали своего 4-х летнего сына, снимая злодеяния на камеру. По данным следствия, сущий ад продолжался почти год, пока на очередном осмотре врачи не заметили на теле ребёнка явные признаки насилия. А когда его опросили, то ужаснулись, с какой лёгкостью и обыденностью он рассказывал о зверствах тех, кто должны были его защищать.
У меня стиснуло грудь.
— Не продолжайте.
— Первое время, — она начала живее, когда мы обошли страшную тему стороной, — за ним не замечали странностей. Мальчик, такой же, как и все мальчишки. Прошло месяца три, как дети заговорили о Калебе, как о мальчике со странностями, хотя он не задирист, не конфликтен. Игрушками делился, шкодничества поддерживал. Потом и нянечки пожаловались, что Калеб ходит во сне, бормочет. Миссис Ломак, наш детский психолог, уверила, что это пережитки травмы. Мы отнеслись с пониманием. А встревожились, когда он начал говорить с кем-то вне сна. “С кем ты болтаешь?” - спрашивали нянечки, а Калеб им: “С хозяевами этого дома”. Жутко, не правда ли?