Дверь машины открылась, и она села на заднее сидение.
Я проверил. Калебу отвели просторную комнату. Мягкая кровать. Свой письменный стол, шкафчик. Жить он будет с одногодками. Просторные классы. Выделена парта у окна. Новые учебники. Хорошая программа обучения и досуга. Частые экскурсии, выездные поездки. Уверен, он забудет о нас уже через месяц.
—Территория охраняемая? — докучал я вопросами.
Нас собралась целая свора. Воспитатель на вид строгая возрастная женщина, пузатый весельчак-смотритель и говорливая улыбчивая директриса.
—После восьми вечера ворота закрывают. Территория оснащена камерами. Круглосуточно у поста и в здании охрана, сменяются ежедневно в 8 утра. Ну и, конечно, воспитатели всегда на местах.
—А если кому-то станет плохо ночью?
—У нас есть отдельный медкабинет с детским врачом, психологом и тремя медсёстрами. — вклинилась воспитатель, явно утомлённая моими расспросами.
Я качнул головой, осматривая двор перед интернатом, прикидывая, каким образом ребёнок мог обхитрить пузатую систему безопасности.
—Вы слишком накручиваете себя, Следователь.
Волнение не беспочвенное. Я сам тот, кто несчётно обдумывал планы побега из монастыря и один раз задуманное увенчалось успехом.
—А где сам Калеб? — задал вопрос сторожила.
—Он в машине.
Когда мы вышли на улицу, Дэнтон и Калеб с сумками наперевес ждали нас у ворот. Взгляд у мелкого недружественный.
Предчувствуя прощание, Калеб обнял Дэнтон напоследок, крепко и долго. Отрываясь от неё, он довольно решительно и по-взрослому, сдерживая слёзы, поплёлся к приюту, еле волоча пожитки.
Воспитатель прошла вперёд меня и поздоровалась с мальчиком. Калеб смиренно согласился пойти с ней, не зачиная истерик. Дэнтон передала его вещи в руки смотрителю.
Я не ждал любезностей, меня он наградил сильным ударом плеча. Ни слов, ни взгляда прощания.
По дороге домой я чувствовал себя ужасно. На сердце ощутимая тяжесть и болючая горечь. Я всё взвешивал: правильно ли поступил? Всё вспоминал себя в монастыре. Как тяжело приходилось. Намеревался развернуть машину. Переиграть! И, чёрт с ним, сдаться, забрать Калеба и держать рядом. Это представлялось выходом, что прекратит мучительный водоворот рассуждений. Но я не готов. Я не готов ни к чему большему. У меня цветы на подоконнике дохли! Не то, что заботиться о маленьком человеке и растить его хорошим и добрым, когда вокруг книги о магии, документы и фото с расчленёнками, а из ужина полуфабрикаты на скорую руку.
Каждое подобное испытание бередило мне душу. Мне больно, как и всем. Мне грустно и страшно. Я мог чего-то не знать, а возможность совершить ошибку доводила меня до исступления. Я ненавижу чувствовать. И так устал собирать последние крохи разумности, трезвости, чтобы собрать дурные мысли в кучу и выгнать из головы. Доселе мне почти удалось подавить эмоции. Привести их к черте. К равновесию. Но что же теперь? Как неприятно, что всё, долго сдерживаемое, рвалось наружу.
Почему однажды эспер задумывался обратиться к сущности? К демону? Решался стать Делителем? В такой ситуации, как я? От безысходности? От бессилия?
При правильной долгой подготовке по усилению души сущность удавалась обуздать. Безграничная власть, слава, деньги и силы, выходящие за рамки понимания. Всё, что пожелаешь. Я знал, чтобы попросил. Однако спустя время от собственной души не оставалось ни следа. Опьянённый желаемым душа гнила, разрывалась и умирала. Исход один. Всегда побеждало зло.
Шелест бумаги редко прерывал тишину, царившую в комнате. Я то и дело бросал взгляд на часы и понимал, что сна ни в одном глазу. А каждый новый час мысль о моей беспомощности перед тревогой поднимала волну новых беспокойных чувств о потере контроля над телом.
—Не спиться? — раздался робкий стук по двери, и я поднял глаза.
Из-за скоса выглядывала Дэнтон, завёрнутая в большое одеяло до пола.
—А? Как-то… не знаю, паршиво.
Выдавил я не сразу, отрывисто отбрасывая блокнот и ручку на тумбу.
—Можно мне войти?
—Проходи. Конечно. Присаживайся.
Дэнтон аккуратно присела на край постели, сминая щёки и лоб ладонями, наверное, моё вошканье на втором этаже её разбудило.
—Если из-за Калеба паршиво, то поверь, дети не обижаются всерьёз.
Её слова звучали жутко убедительно.
—Он был на эмоциях, но будь уверен, он тебя поймёт. Он умный мальчик. И ты не виноват в том…
—Давай… — остановил я — давай не об этом. Ладно?
—Хорошо.
Что-то в её лице поменялось на мой отказ говорить.
—Не обижайся. — добавил я.
—Уж точно не буду! — категорично с сарказмом отрицала она, подключая плечи и мимику, так и говорящую, что обижаться на подобное унизительно и недостойно королевской особы.