— Эрик? — её голос надрывался, растворяясь в суете. — Эрик, стой!
Я промолчал. Её затянула толпа и разделила нас.
Уверен, она хотела привести меня в чувства, оказать поддержку, но я не в состоянии обсуждать такой пустяк, как моё жалкое самочувствие. Единственное, что стало первостепенной задачей выяснить, связан ли убитый с нашим делом.
На что я до последнего надеялся? Глупая, упрямая надежда ещё теплилась во мне. С месяц назад я не был так ей преисполнен. Зачем вообще в это ввязался?
Гомон журналистов звучал эхом где-то позади. Словно стервятники, они норовили кинуться, разорвать на части своими вопросами и обвинениями, но я, не оглядываясь, двигался к месту происшествия.
— Следователь Александер прокомментируете случившееся сегодня? — приставали они.
— Нет! — рычал я, сдерживая рвущуюся наружу ярость.
“Мой сын погиб по вашей вине!!”
Этот крик, удар под дых, вынудил меня обернуться.
Рьяно сдерживаемый тремя патрульными, ко мне рвался отец убитого. В его лице, в красных глазах, во влажных дорожках от слёз, в дрожании ноздрей и немом укоре, – в каждом его движении, в каждой черте читалась невыносимая утрата. Его горечь и потрясение стихли, обнажив чистую, испепеляющую ярость.
— Сколько можно дурью маяться? — раскидывал он полицейских, захлёбываясь словами. — Пустите меня! Там мой сын!
Я ощущал его боль, я свидетель гибели его мира. Переживаемое я считал заслуженным. Всё уличающие меня слова, осуждения и ругань. Я переборол желание исчезнуть из мира, мне пришлось, я не имел права прятаться, не имел права и бежать.
Труп обнаружили на окраине городского парка, в зелёной роще, зелёной летом. Сейчас, здесь сплошь голые стволы деревьев и мёрзлая земля.
У ограждения меня встретил Риччи. Я коротко кивнул ему в приветствии, принимая медицинские перчатки. Нужно взять себя в руки, отбросить посторонние мысли.
— Докладывай.
— Джона Коллинз, 35 лет, — Риччи пробежался глазами по отчёту, — его нашли почти сгоревшим. Прохожие заметили дым, запах; хотели потушить, но увидели тело.
Я замер, перчатки остались в руках.
— Погоди-ка… Коллинз? — мой голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Это… тот самый Коллинз, которого я опрашивал?
Риччи кивнул.
В голове не укладывалось. Он же не трибунал и не ключевая фигура, прохожий, простой свидетель, немного напуганный, странноватый, но вполне обычный. Почему он стал целью?
Сегодня весь день дождь. Земля влажная. Почему никто не обратил внимание на мужчину, разводящего огонь, так ещё и в городском парке?
— Куда охрана смотрела? Привести их, живо!
Скомандовал я патрульным, и двое отправились на поиски.
Всё вчитывался в дело, но вопли настойчивых отца и матери, сбивали с мысли. Стоило ли говорить, что я чувствовал себя виноватым и злился лишь потому, что подтверждал для себя правдивость сказанных грубых слов обо мне?
— Уведите родителей и репортёров с места преступления! — отдал я строго новую команду.
К месту меня сопровождал Риччи, отчего-то возомнивший себя моим спасителем. Заметить нетрудно, как напряжённо я убегал от возгласов журналистов и, нарушающих тишину, родственников убитого.
Блок доброжелательно закинул руку мне на плечи, затряс, вызволяя из набежавших мыслей. А я всё пытался сложить буквы в слова.
— Расслабься, Эрик, эти орали ещё до нашего приезда.
Меня, как водой окатили. Я оттолкнул Риччи, ударив его папкой в грудь. Мне нужно увидеть его лицо, убедиться, что он действительно произнёс эти слова.
— Они же родители погибшего, Риччи!
— Но ты-то тут при чём? — округлив глаза, ответил Риччи, силясь понять, почему его слова не облегчили мне жизнь, а вызвали такую бурю.
Я увеличил между нами расстояние. Мы обменялись безмолвными взглядами. Разница между нами стала осязаемой, что её можно с лёгкостью ухватить пальцами. Нащупать шероховатости, вес, и то, какая эта разница необъятная и непреодолимая. О чём думал Риччи, говоря подобную чушь? Неужели он думает, что я мог просто отмахнуться от их горя, как от назойливой мухи?
— Оставь меня.
Видно, я выглядел чересчур грозным, потому как Риччи не последовал за мной.
Резко запахло горелой плотью. Отвратительней всего, что запах напоминал жареное мясо. Труп лежал в груде спалённой древесины.
Краем уха я подслушал рассказ того самого охранника. Они, вместе с очевидцами, сбежались сюда, как заметили дым. На вопрос: “Почему не заметили раньше?” Ответ: “Убитый не кричал, пока горел заживо”. Проник он тайком, через брешь ограды.