Баша хотел сплюнуть, но уже стоял он перед своими резными воротами — и как-то не к месту был бы этот плевок, воздержался он…
Дуулга сразу почувствовала, что муж вернулся из города не в духе, и, ни о чем не спрашивая, подала ему белье — переодеться в сухое, поставила на стол большую миску дымящегося мясного супа. Терпеливо выжидала, когда он заговорит… Но Баша ел рассеянно, погруженный в свои мысли, и Дуулга, потоптавшись возле, тихо сказала:
— Слух прошел, что Дондок, сын Митрохина, из армии вернулся. Значит, не сегодня-завтра нашего Ильтона отпустят. А?
— Не раньше осени, такой порядок, — ответил муж. — А ты тоже… слышала звон! Дондок еще когда вернулся? По снегу. Только здесь, в Халюте, не показывался. Люди лукавые ныне, шуруют по своим планам — как лучше… Он, Дондок, демобилизовавшись, в городе остался, на заводе.
— Во-он как, — удивилась Дуулга. — Здесь у него свой дом, а в городе чего? Будет в ногах у чужих людей путаться… Ах, скорее бы наш сыночек объявился!
Из-под нависших густых бровей Баша метнул тяжелый взгляд на жену, хотел что-то сердитое сказать, но во рту у него оказался жилистый мясной кусок, пришлось его тщательно разжевывать и, пока он справился с ним — как будто бы и успокоился; проговорил твердо, однако и благодушно:
— Ильтон погостит, отдохнет, — и тоже уедет отсюда. Поняла? Только не болтай никому, не дразни людей…
— Да ты что, отец?! — Дуулга руками всплеснула. — Это как тебя понимать?
— Я его тоже на завод устрою, у меня имеются в городе нужные люди…
Баша, сыто икая, поглаживал живот. А Дуулга чуть не кричала:
— Это чего ж ты, Баша, задумал? Сына от дома, от нас оторвать? По чужим углам чтоб скитался? А это все кому?
— От него не уйдет. Я для чего «Жигули» купил? И сам к нему всегда съезжу, и отвезу что надо. — Добавил примирительно: — И тебя в город прокачу, повидаешься…
— Чем те ему там лучше будет?
— Всем, — отрезал Баша. Всплыло вдруг перед ним красное, с вызывающей ухмылкой лицо Хара-Вана, и он повторил с нажимом: — Всем! А тут что — со скуки пьянствовать? Знаем таких!
— С чего же, однако, наш Ильтон запивать станет? Работы ли у него не будет, бездомный, что ли! — не унималась Дуулга. — А кто хочет, и в городе запьет, вон там сколько ресторанов да закусочных всяких…
— Ты еще мало что, женщина, видала, — Баша наставительно палец поднял. — Ты с мое поездила бы, посмотрела — умнее бы обо всем судила. Неужели для бойкого парня ничего лучше колхоза нет? В городе пыль не глотать, и дождь идет или не идет, будет урожай или не будет — какое горожанину дело? У него хлеб не на поле растет, а круглый год в магазине!
Баша даже рассмеялся, довольный тем, как ловко сказал… Но Дуулга, кажется, не Собиралась уступать, еще сильнее распалялась:
— А в магазинах все задаром дают? Что заработаешь — то и полопаешь… не так ли?! И правильно наш парторг вчера говорил…
— Что он еще говорил?
— А то! Мы работали — он пришел… Что это, дескать, получается такое, женщины, что ваши дети бегут из родного села, и когда это, дескать, буряты со своей отчей земли разбегались… Вот он что говорил! Не правильно разве?
— Хитер, стервец!
— У тебя все хитрецы, обманщики — один ты хороший…
— Говори да не заговаривайся!
— А что!..
— Давай вот председателя возьмем. Слышала ль, чтоб я худое слово о нем вымолвил? И не услышишь. Солидный человек, настоящий руководитель, не мелочится, колхоз наш из долгов вывел, на ноги крепко поставил… А твой парторг, сын Хундана? Мальчишка!
— Он наш, местный. Ему за Халюту больно… А Мэтэп Урбанович пришлый. Сегодня здесь, а завтра в город переберется. Еще, погоди, сам его скоро перевозить будешь… Или сейчас мало по его делам в город ездишь?
— Прикуси язык.
— Не я — другие это же самое скажут…
— Хватит, — Баша отпихнул от себя миску, встал со стула. «Ну и денек задался, — подумал, — со всех сторон…» Следовало бы после рейса да плотного обеда вздремнуть часок-другой, под монотонный шум дождя… Но вот, проклятье, машина!.. И воспоминание о ней, когда представил к тому же, что она еще глубже осела в грязном месиве, — подножки, поди, залило, не ступить на них, дверцу не откроешь, — окончательно вернуло его в прежнее раздраженное состояние. И жена со своим нытьем, гляди-ка, разошлась-разгуделась… Дай им, бабам, волю, — под юбку посадят! Тут тоже вожжи не отпускай, держи туго… И Баша постарался последнее слово оставить за собой: