С этого дня и пошла гулять по округе добрая молва о небывалом молодом силаче из Халюты. А ровно через неделю, в следующее воскресенье, выпал Ермоону случай достойно подтвердить свое «чемпионство». В аймачный центр неожиданно приехал передвижной цирк, в котором среди разнообразнейших зрелищных номеров выступал профессиональный борец, известный, как оповещала афиша, своими победами в международных встречах, имеющий за это золотые и серебряные медали, кубки, дипломы… И сам борец на отпечатанной в ярких красках афише выглядел устрашающе: тяжелая бритая голова не имела шеи, росла прямо из могучих плеч; на руках были не мускулы — огромные, из сплетенных сухожилий, шары, каждый опять же с эту, без шеи, большую голову; и через грудь была перекинута широкая голубая лента, действительно увешанная медалями, иные из которых по размеру не уступали чайному блюдцу. А вся соль заключалась в том, что этот «всемирно почитаемый рекордсмен» после показательной — с демонстрацией силы и силовых приемов — программы вызывал на ковер желающих сразиться с ним, и чтоб непременно была схватка с аймачным чемпионом, на что отводился последний — третий по счету — день.
Надо ли объяснять, как ждали все этого дня… Уже было известно, что в соседних аймаках цирковой борец равных себе не встретил, тамошние чемпионы оказались посрамленными.
В Халюту примчались на велосипедах секретарь райкома комсомола и еще какой-то серьезный парень в очках, отвечавший в аймаке за оборонно-спортивную работу, перетянутый поверх гимнастерки скрипучими кожаными ремнями, и распорядились они, чтоб Ермоона освободили в колхозе от всякой работы: пусть отдохнет перед боем или потренируется, гири поднимая… «Честь района, понимаете? — говорили они оробевшему председателю. — Смотрите!..» И когда под заливистый лай собак укатили они из улуса, председатель стал выгонять Ермоона из кузни, а тот отбивался, никак в толк взять не мог: зачем ему гири нянчить, у него старая кувалда те же два пуда тянет, не меньше… Главное же — борону не закончил, не все зубья отковал, а ее, борону, в бригаде ждут. Так и не ушел от наковальни. Тогда председатель, уже в потемках, самолично принес матери Ермоона половину бараньей тушки: чтоб, значит, подкормила сынка. Переживал, видно, что случись какая осечка — не с молодого кузнеца, а с него, старого председателя, начальство строго спросит, взыщет… Предупредили же!
В аймачном центре меж тем, у въезда в селение, где и ежегодные сур-харбаны проводятся, цирковые рабочие установили огромный шатер, похожий формой на гигантскую юрту, обнесли его оградой с одним входом — узкой резной аркой, увенчанной раскрашенной вывеской с надписью «Добро пожаловать! Только сейчас — и никогда больше!»
А какой восторг у жителей вызвал ослепительный электрический свет — когда вдруг на столбах возле шатра под мерный рокот привезенного цирком движка вспыхнули, озаряя вечернее пространство вокруг, электролампочки! Многие тогда только слышали про электричество — и вот увидели, что это за такие волшебные светильники… А они, как десятки маленьких ярких солнц, щедро искрящихся лучами, уже одним этим сделали сказочной внутренность шатра, под куполом которого таинственно мерцали металлические провода, сетки, замысловатые соединения трубчатых конструкции… И все такое чудо с электричеством и забавным представлением, весь этот нежданный праздник, все ранее неведомое, незнакомое — обозначилось одним коротким словом ц и р к!
И ему, Ермоону, предстояло здесь — на глазах у всех — показать себя…
Было, конечно, боязно.
И день настал…
Ермоон сидел, тесно зажатый меж другими, смотрел, дивясь, представление и, как другие, оглушен был музыкой, ослепительным светом, тем, что видел…
После короткого перерыва, во втором отделении, вышел на арену т о т с а м ы й — бритоголовый цирковой борец, и люди, рассматривая его, пораженно ахали, цокали языками: вот это фигура, будто бы весь собран из подвижных стальных пластин! Кое-кто оглядывался на Ермоона: не оробел ли, парень?
Цирковой богатырь легким наклоном головы поприветствовал публику — и в сиянии электрогирлянд показалось, что сотни солнечных зайчиков слетели с его голо блестевшего черепа, но тут же стайкой вернулись обратно, на эту отполированную до блеска голову, и она светилась, словно сама была лампой… Ассистент принес красивый, обитый бархатом ящик, извлек из него длинный — сантиметров в двадцать — гвоздь, высоко поднял его, показывая, а потом попросил сидевших в первых рядах попробовать на зуб: впрямь ли без подвоха железный это предмет?