— Ехать куда-нибудь? Мне, между прочим, сегодня еще во вторую бригаду велено…
— Не сегодня. Завтра с утра. В райцентр. Привезете кое-что для Дома культуры. А что — Дулан знает, с ней поедете…
— С ке-ем? С этой… с дочерью Ермоона?
— Точно так, с Дулан — дочерью Ермоона, нашим новым директором Дома культуры. И почему удивляетесь? Уж кто-кто, а вы, ахай, просто обязаны ее знать… Доходили до меня слухи… Вместе с Ермооном на свадьбу приглашать будете! Сын ведь скоро вернется… да?
Баша, не отвечая, залез в кабину — и с места рванул ЗИЛ на бешеной скорости, обдав секретаря парткома гарью выхлопов и пылью из-под колес.
«Свадьба, — гневно шептал Баша, — разбежались, приготовились… С этой белоручкой? Город бросила, чтоб в белых туфлях по навозу ходить! А мой сын чтоб ей туфли от грязи отчищал?.. Так, что ли?!»
Год назад, прошлым летом, Дулан окончила музыкальное училище по классу фортепиано, и по рекомендации директора, который был к тому же ее педагогом, выпускницу-отличницу оставили работать в одной из музыкальных школ. Тут же, в городе. И что уж совсем хорошо было: предоставили ей комнату в общежитии.
Вышло, что из класса — снова в класс, но уже преподавателем, а из общежительской комнаты, в которой жила с тремя подругами, — в отдельную теперь… Все было как бы и привычным, а в то же время и новым. Мир раздвинулся — в совсем иных заботах, в предчувствии каких-то неясных радостей, с осознанием уже совсем «взрослой» ответственности за все во всем. И дети, когда она входила на урок, вставали: «Здравствуйте, Дулан Ермооновна!..»
Было немного одиноко, но ей верилось, что скоро совсем привыкнет: тысячи людей вокруг — и она, такая же, среди всех… Как для них этот город с его шумными улицами, неоновыми рекламами, парками и скверами, автобусными остановками и регулировщиками на перекрестках, — так и для нее. Осмотрится она тут — и обживется!
Да, так казалось ей…
С таким чувством в дни зимних каникул приехала и в свою Халюту, в родительский дом.
Когда кто-то из земляков, встречая на улице или навещая семью их, спрашивал: «Городская стала»? — она отвечала не без гордости: «Да, в городе, учу там музыке детей…»
В один из долгих зимних вечеров, когда наскучило сидеть в комнате, занять себя было нечем, пошла она в Дом культуры — в надежде повстречать кого-либо из сверстников — с кем когда-то в школе училась…
Что она увидела! В гулком промороженном фойе, по которому густо плавали клубы табачного дыма, парни играли в бильярд, лихо — с громким стуком, под смех и соленые словечки — гоняли по зеленому сукну стола шары. В дальнем углу жались друг к дружке девчата — и из-за дымной завесы невозможно было различить их лица. Вот кто-то из ребят, неудачно сыгравший, бросил кий в руки «очередника», кинулся туда, к девчатам, и — визг, крики, куча мала!..
Дулан стояла у порога — растерянная и… смутно чувствуя досаду, обиду, боль. Отчего же так должно быть тут, в Халюте?! У н а с в Халюте?
Решительно прошла от двери вперед, громко поздоровалась.
Парни смотрели на нее во все глаза. И вряд ли узнавали… Все тут были моложе ее. Наверно, когда она закончила десятилетку и поехала поступать в музыкальное училище, этим сорванцам было лет по двенадцать — тринадцать. И их «невестам» по столько же. Хотя… вон среди других, за чужие спины прячется, соседский парнишка! Уж он-то знает ее… И шепчет дружкам — «выдает»!
— Девочки, ребята!.. Что же вы так-то? Не скучно?
В наступившей тишине ее голос прозвучал слишком возбужденно. Самой показался чужим.
И взгляды в упор: что это она, а?!
Одна из парней, сбив шапку на лоб, не без вызова спросил:
— А чего-нибудь имеется повеселей?
— Конечно, — сказала Дулан. — Например, танцы устроить.
— Под сухую?
— Как это… «под сухую»?
— Без музыки…
— Но ведь для Дома культуры, знаю, пианино покупали. Должно быть пианино.
— В зале, на сцене…
— Ну вот, — удовлетворенно произнесла Дулан. — А вы: нет музыки! Пройдемте же туда, в зал.
— Не велено, — вразнобой, еще теснее обступив ее, заговорили парни и девчата. — Инструмент нельзя трогать… Нас выгонят тогда… Да на ней, на этой самой пианине, никто никогда не играл… Она еще, может, кусается… Ха-ха-ха… хи-хи-хи…
— Перестаньте дурачиться, — у Дулан сердито взлетели черные брови, на щеках румянец заполыхал.
И направилась к двери, ведущей в зал. А все — за ней гурьбой…