Хозяйка поднесла гранёную стопку, поставила пельменей в глиняной чашке и тарелку салата из наструганной свежей капусты с луком. Налила в стопочку вина.
– Выпей, касатик. Выпей за здоровье молодых и закуси.
– Спасибо, мамаша. За здоровье, так за здоровье.
Голос у гостя глухой, сипловатый, как у простуженного.
Выпив, он поморщился.
– Ну, вот и ладно, – похвалила старушка. И спросила: – Ты вот назвал меня мамашей, а сам-то намного ли млаже будешь? Как прозывают?
Тот замешкался было, ткнул вилкой в капусту.
– Иваном, – ответил гость. И, чуть помедлив, добавил: – А старят, мамаша, не только годы.
Она понимающе, по-утиному покивала головкой, повязанной в платочек, и заторопилась.
– Ну, ты, касатик, кушай. Што надо, я тута, – сама поспешила в горницу к гостям.
Гость ел не спеша. Хлеб отламывал кусочками от ломтя, клал в рот и жевал его медленно. Крошки сметал ладонью со стола на ладонь, и ссыпал их в рот.
Также медленно ел пельмени.
Предоставленный самому себе, гость вновь погрузился в просмотр домашних реликвий.
– …Эй, дядя, ты часом не оглох?
Гость очнулся и медленно повернул голову. Старушка стояла перед ним с наполненной стопкой.
– Выпей, касатик, ешо… – сказала и осеклась. Глаза "касатика" были влажными.
– Спасибо. Больше не могу, – ответил он хрипловато, и кивнул на фотографию, где стояла пара молодых первого брака. – Дочка-то за второго выходит?
– За второго, касатик, – ответила хозяйка, приложив к губам уголочек передника.
– А где же тот?
– И где? Там-ка, на войне, середь без вести пропавших… Хороший малый был.
– Погиб, значит?
– Погиб, однако… – Она тяжело вздохнула и быстро-быстро заморгала, сгоняя с глаз слезу. Он тоже незаметно смахнул с глаз слезу.
Вышла на кухню невеста. Красивая, ладная, с голубыми – как небо! – глазами, в светло-синем ситцевом платье…
У Ивана зашлось сердце, смежились веки. Он опустил голову.
Невеста глянула на седой ёжик незнакомца, на изрытое оспой и старостью лицо и вначале будто бы притихла, словно натолкнулась на что-то знакомое. Однако согбенная, тощая фигура в полувоенной форме отогнала смятение.
– Ты пошто не пляшешь, Таня? Аль подать чего надо?
– Нет, мама. Ничего не надо. Душа моя неспокойна. Вот как будто какая тягота мает, к ногам прилипла... Нужна была эта свадьба… – отмахнулась с грустью.
– А как же, Танюша?..
– Эх, мама… – Татьяна прижалась к матери, поцеловала в голову. – А плясать-то тут не под что. Нет моего игралюшки, и никто не постелет мне пол красным бархатом…
И вышла во двор.
Старушка всхлипнула в передник, отёрла глаза и сказала гостю:
– Плоха у нас ныне свадьба. Через силу. А выходить ей надо. Малый без отца растёт, дом жухнет. Тут путный мужик нужон, здоровый. – И вдруг спросила: – Сам-то ты чей? Откуда и куда идёшь?
Гость задумчиво ответил:
– С войны иду.
– Дык она, када уж закончилась. Три, почитай, четыре года.
– Война-то кончилась, да не для всех разом. Кое-кому пришлось и после войны помыкаться. В плену я был у немцев в конце войны. Потом у американцев. Фашисты – в тифозных бараках морили, те – душу мотали. Потом свои разбирательство вели почти полтора года. Вот оттого и припозднился.
– Сам-то ты чей? Семья-то есть?
– Была… когда-то… – гость замялся. – Хожу, ищу.
Старушкины глаза всё зорче приглядывались к незнакомцу, и тень не то недоумения, не то сочувствия проходила по её лицу.
– А скажи-ка мне, касатик, может ли быть такое, чтобы человек на войне пять разов погибал?
– Может, мамаша. Может. И пять, и десять…
– И в живых остаться?
– Всякое может быть… – пожал он плечами, глядя в окно, – во дворе у черёмухи стояла невеста. Вздохнул и добавил: – На войне чего только не может быть…