– Вот и на нашего пришло пять похоронок, – сказала хозяйка, вытирая концом платка глаза.
– Пять! – удивился Иван. – Как пять? Откуда?..
– Оттуда. Почитай, кажный год по одной. Не веришь? Нá, посмотри, – хозяйка прошла к углу, к божнице, достала из-за Господнего образка листочки. Подала их гостю.
Иван разложил извещения перед собой на столе. Стал просматривать.
Потом отклонился к стене и прикрыл глаза. Дышал взволнованно, но сдержанно.
– Как, убедился? – спросила хозяйка, собирая письма «счастья».
Иван ещё раз глубоко вздохнул, и произнёс:
– А других наград на него не было?
– Были, касатик. На орден Красной Звезды и две медальки За Отвагу. Там, – махнула на горницу, – в шкатулке лежат.
– Да уж… Не знал.
– Что не знал? – подняла глаза на гостя.
– Да это я так… про себя.
– А про тебя тут ничё не прописано, – сказала хозяйка с грустной иронией.
Помолчали.
В горнице плясали под "хромку". Гармонист фальшивил, то сбивался, то затягивал такт, а то и просто наигрывал на одних басах.
– Неважнецкий игрок, – заметил гость, не открывая глаз.
– А, Ромка, Ефима сынишка, играт. Не умет ладом. Сам-то Ефим не могёт, руки нет. – И с грустью добавила: – Наша-то "тальянка" сколькой год уж без хозяина скучат. А бывалыча… – Сверкнула повлажневшими глазами от нахлынувших воспоминаний.
Вышел жених. Невысокого роста, но ладно скроенный крепыш. Недурён лицом. В костюме, в петлице которого сидела головка белой домашней розы, едва начавшая распускаться. В хромовых сапогах.
– Мать, где Танька?
Хозяйка пожала плечами и ответила с усмешкой.
– Так скрали твою невесту. Плохо следишь.
– Это как так, кто?
– Еслив ешо тут потолкёшься, так и вовсе не догонишь.
– Вот тет-то, карамбуль!..
Жених выбежал в сенцы и, протопав чечёткой по ступенькам крылечка, быстрым шагом подошёл к Татьяне. Его рука легла на плечо невесты. Но она отстранилась, что-то произнеся.
Гость отвернулся от окна. Сказал, усмехнувшись:
– Здорово вы его разыграли.
– Ай, жених… От невесты ни на шаг не должон отходить. Ворковать да плясать перед ней. Вон, как Яша наш когда-то. Голубком перед Танюшкой гурковал. За што и любит она его до сей поры. Забыть не могёт. Вот был касатик…
Гость уронил голову на руки и приглушённо не то простонал, не то тяжело вздохнул.
Старушка примолкла, глянув на гостя в удивлении: чё это с ним?..
– Так говорите, мамаша, некому сыграть на "тальянке"? – вдруг спросил он.
– Нет, касатик, некому. Счас всё на трёхрядках наяривают, да на гитарах.
– А если я попрошу, дадите попробовать? – и, видя, что хозяйка не то растерялась, не то засомневалась, добавил: – Когда-то, помнится, играл. Может, и сейчас не оплошаю. Может, и харч ваш оправдаю, повеселю компанию.
– Так пошто, касатик, нельзя? Попробуй. – Она с оглядкой на Ивана пошла в горницу и через минуту вернулась со сверкающей перламутром гармонью.
Гость принял её, нежно огладил. Глаза его заблестели. Осторожно расстегнул меха и, надев ремень на плечо, пробежал по кнопочкам голосов узловатыми пальцами. Смежив веки, склонился ухом к инструменту.
Гармонь растягивал медленно, тихо, чтобы только самому слышать поющие звуки.
Заслышав слабый перебор, негромкую мелодию «тальянки», из горницы стали заглядывать любопытные. И с интересом и ожиданием они посматривали на незнакомца, дивясь тому, что отыскался-таки человек, умеющий играть на некогда горячо любимой за весёлый нрав гармонии, теперь забытой, оттеснённой «трёхрядками и гитарами», а большей частью – по причине гибели на войне задорных игроков.
Пальцы плохо слушались. Чувствовалось, что человек давно не брал в руки гармони, не спешил, осваивал, привыкал к кнопочкам. Пожилая хозяйка стояла у русской печи, сложив руки на груди. С чувствительным ожиданием вслушивалась в нестройные звуки – мелодия будоражила память.
Потом послышались звуки задорной "Семёновны"…
Тут выбежала из горницы бойкая на острые частушки бабёнка, гость по голосу узнал её, и потянула гармониста в горницу.