Плясали все. Пела и задорно отбивала каблуками Варвара – так звали песенницу. В паре с ней топал "громогласный" мужик, бухая сапогами. Пустой рукав военной гимнастёрки, выскочивший из-под ремня, мотался из стороны в сторону. И две медали шелестели на его груди.
Ромка, мальчик лет тринадцати, притих возле ожившей "тальянки" и с жадностью и завистью следил за пальцами гармониста. За ним сидел мальчик, русоволосый, голубоглазый. И похожий…
Ивану он сразу приглянулся, и гармонист почти не спускал с него глаз.
В горницу вошла Татьяна, и в растерянности или в предчувствии чего-то необычайного остановилась у косяка двери.
Как только «тальянка» стихла, Татьяна подалась вперёд, толкнула память на зов «тальянки», но гармонист отвернулся.
Варвара не дала поставить «музыку», присела перед гармонистом горлицей и, обняв гармонь, словно воркуя, стала приговаривать:
– Дядя Ваня, милый, дорогой, поиграй, поиграй ещё. Так давно от души не плясали, не пели. Будь ласка, а…
Её хмельной бархатный говорок будто тронул сердце музыканта, и он согласился.
Уловив мелодию, Варвара запела первой:
То не ветер ветку клонит.
Не дубравушка шумит…
То моё, моё сердечко стонет,
Как осенний лист дрожит;
Извела меня кручина…
Песня ещё не закончилась, когда Татьяна, приобняв "тальянку", присела перед гармонистом. Но тот вдруг встал, сдёрнул с плеча ремень и поставил гармонь на свой табурет. Чуть заметно поклонился, попрощался с публикой и, сутулясь в неловкости как бы за причинённое беспокойство, вышел из горницы.
Мать Татьяны, вытирая передником глаза, норовила остановить гостя. Старалась перехватить его взгляд, чем-либо услужить, лишь бы услышать от него ещё хоть одно-единственное слово. Ей казалось, что прежде она недопоняла, не уловила чего-то такого, что помогло бы ей разгадать этого человека.
Татьяна вышла на кухню. Сквозь туманную зыбь в глазах следила за незнакомцем, припав грудью к углу печи. В голове всё ещё стояли мелодия песни и родные наигрыши к ней, как позывные из другого мира. И суета матери, и поспешность гостя – как наваждение, как сон. И нет сил вмешаться, остановить путника. Оторопь и тревожное чувство чего-то неуловимого, но до боли тронувшее сердце, отняли их.
Незнакомец вышел из дому. Опираясь на палку, торопливо прохромал через двор и скрылся за воротами.
Мать невесты растерянно оглянулась, удивлёнными глазами обвела гостей, сгрудившихся у дверей горницы и на кухне, остановила недоумённый взгляд на дочери, как бы спрашивала: что это было, и кто это был?.. Татьяна стояла, не замечая ни жениха, пытающегося отвлечь её, ни гостей. Она смотрела в окно на удаляющуюся сутулую фигуру. А в голове звучали памятные переливы гармони, такие, какие умел делать только ОН.
– Таня! – вдруг воскликнула мать. – Татьяна!
И её голос, как толчок, вывел дочь из оцепенения. Сердце всколыхнулось. Безрассудно повинуясь его силе, его порыву, выбежала из дома. Мелькнула за окном и, разметав где-то за оградой туфли, бежала босиком по пыльной дороге.
– Яша-а! Яшенька-а!.. – услышал Яков Иванович за спиной и обмер.
Голос был тот, родной, который слышался во сне, наяву, что грезился в бреду, заставляя бороться, требуя выжить. Голос, на зов которого он столько лет шёл, который долго ждал и жаждал услышать. И вот он! Остановись, обернись…
Яков Иванович будто попал в бушующий поток. Ноги с трудом повиновались, и что ни шаг, то тяжелее идти. Дорога волнами текла навстречу, играя рябью. Но он упрямо шёл, надеясь, что человек, его зовущий, отстанет от него, поймёт, что обознался. Какая он теперь ей пара, такой красивой, молодой…
– Яша-а! – женщина догнала и повисла на его плечах.
И он вдруг почувствовал, что нет сил сопротивляться, нет сил оттолкнуть. Опьяняющая покорность вязала по рукам и ногам.
– Ты… Ты, Яша! Наконец-то…
"Зачем? Зачем?" – вспыхивала в сознании трезвая мысль и тонула, вязла в затуманившемся мозгу, в половодье чувств.
– Я только повидать… тебя… сынишку… Я догадывался, что он есть. Хотел увидеть вас хотя бы издали…