Он перепрыгнул через бревно и снова заметил собаку. Она остановилась, тяжело дыша, повернув к нему морду. Казалось, она ждала его.
Луиса и собаку разделяло небольшое пространство, свободное от деревьев, и вдруг его разобрал смех. Он представил, как нож вонзится в горло собаки, как длинный коготь. Он сожмет ей пасть, отогнет назад голову и оторвет. Он бросился к собаке, которая стояла, поджидая его.
Луис набрал в легкие воздух и прыгнул.
Когда его ноги еще не коснулись земли, собака тоже прыгнула, но не в сторону, а вверх перед нападавшим на нее человеком, и, когда его нож ударил пустоту, Луис увидел, всего лишь на мгновение, картину, которая вонзилась ему в сердце, как холодное лезвие ножа.
Собака подпрыгнула на шесть футов, встала на задние лапы, и вдруг, о ужас, ее передние лапы и голова превратились в руки и голову Ноя Таггерта, безобразно искривленные и местами покрытые шерстью.
Луис ждал, что ударится о твердую землю, но вместо этого стал проваливаться в бездну. То время, которое он падал с края заброшенной каменоломни, заняло всего лишь несколько мгновений, но за эти мгновения он вспомнил все: он вспомнил тех, кто был тогда на вечеринке, и конкурс, и то, что было до конкурса. Он вдруг понял, что все подстроено. Их с Даной выбрали. Он должен был защитить ее, заслонить, как птица крыльями…
Через миг он упал на плоский камень, который как будто поджидал его — громадный молоток, со страшной силой ударивший его по плечам, шее и черепу. Луис попытался крикнуть со дна каменной ямы, предназначенной для вырезания квадратных каменных монолитов, но его обступала удушающая темнота, по другую сторону которой находилась Дана.
Зверь Ной Таггерт парил в воздухе, рассматривая разбитое тело, лежащее внизу на глубине пятидесяти футов. Когда оно перестало шевелиться, собака-зверь вновь оказалась на краю обрыва, оскалив пасть и рыча.
Наконец она понеслась обратно в лес, постепенно вновь приобретая человеческие формы. Подумать только, размышлял Таггерт, подходя к дому, Луис действительно верил, что нужен ему. Он уже шел по дорожке, вымощенной каменными плитами, обогнул угол дома и стал спускаться вниз по холму.
24
Дана уже полчаса как приготовила ужин и поставила его в холодильник. Она собирала вещи в спальне, когда вдруг услышала шум внизу. Такое впечатление, будто раздавили фужер, предварительно завернув его в полотенце.
Сначала она подумала, что поставила фужеры на самом краю полочки, и один из них упал. Но фужеры, которые она сполоснула и вытерла, уже стояли на столе. Потом она вообразила, что вернулся Луис и что-то уронил, пытаясь сделать ей сюрприз. Может быть, он хотел поставить в вазу цветы? Она бросила джинсы в открытый чемодан на кровати и пошла к двери.
— Луис? — позвала она.
Не услышав ответа, Дана шагнула к лестнице. Она прислушалась, но было тихо, только легкое поскрипывание ступеньки под ее ногами.
— Луис! — снова позвала она.
Спустившись еще на несколько ступенек, она оказалась на площадке, откуда была видна гостиная и часть кабинета. Тишина. Белые занавески немного раздувались от легкого вечернего ветерка, но она сама приоткрыла окно. Дана подождала еще несколько секунд и пошла обратно в спальню.
Опять это чувство тревоги! Она устала вздрагивать от собственной тени. Но теперь это скоро кончится. Она глубоко вздохнула и вошла в спальню.
Сейчас-сейчас, подумала она. Она вошла в ванную, включила свет и посмотрелась в зеркало. Усталый вид, определенно усталый вид. Могла бы и получше выглядеть в последний вечер. Она включила холодную воду, наклонилась над раковиной и подставила ладони под струю.
Она знала, что больше не услышит посторонних шумов, потому, что шум воды заглушит их. Хватит! Она по горло сыта своей собственной мнительностью. Пора уже вырасти. Она плеснула водой на лицо. Ее задачей сейчас было снова почувствовать себя свежей и чистой, как вода, такой же чистой.
Вытираясь, она решила, что недельки через две нужно будет куда-нибудь выбраться на уик-энд, может быть, в Санта-Крус или Калистогу. Она снова принялась упаковывать вещи, чувствуя себя немножко виноватой за то, что настояла на раннем отъезде. Тем не менее в глубине души она знала, что поступила совершенно правильно. Ничто уже не могло изменить ее отношения к Альпенхерсту.