Игоря тайна из тайн человеческой жизни притягивала не меньше, а скорей всего сильнее, чем однокашников. Он разве что не впадал в истерику, не охал и не ахал, забивая эмоции вглубь, оставляя снаружи лишь вежливое внимание к теме. Однако, смерть стала явью, от которой никому не уйти. С тем большим уважением мальчишки относились к военным, которые служили Родине, народу, семье, презирая опасность погибнуть в любую секунду, учитывая что именно так она и приходит, неожиданно. И все же в детстве смерть − то, что случается не с тобой, а с кем-то другим. Никак детское сознание не применяло гибель к себе, такому хорошему, послушному, старательному человечку, а самое главное − полному светлых планов и мечтаний, совершенно живому мальчику.
И только в окопах горячей точки, когда пули с осколками свистели у твоего виска. Когда только что живого солдата, соседа по окопу, веселого парня так буднично с противным хрустом пронзает кусок металла, брызжет из раны алая горячая кровь, а живой человек превращается в труп. Игорь, обагренный кровью сослуживца, чувствовал как в душе вскипает острое отвращение к безбожному отрицанию вечной жизни. Он цеплялся в плечо умирающего солдата и сквозь зубы твердил как молитву стих Арсения Тарковского: «На свете смерти нет. Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо Бояться смерти ни в семнадцать лет, Ни в семьдесят. Есть только явь и свет, Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете» − в такие минуты как воздух требовалась крепкая вера в бессмертие. Надежда на то, что и умирающий солдат и ты сам, который в любой миг может повторить его судьбу, надежда на то, что за той чертой, границей между жизнью и смертью, начнется новая жизнь, гораздо лучше, чем эта, где столько зла, мрака, боли, предательства. Неужели этот солдат, который испустил дух, сердце которого только что остановилось, а серо-голубые глаза затянуло мутным бельмом, неужели он зря отдал свою молодую жизнь за близких, растворившись в черном небытии. Нет и нет − это невозможно! − взрывалось огнем сознание. Это гнуснейшая мерзость, которую только способен придумать нечеловечески злобный разум и внушить человеку. Это гораздо страшнее, чем просто пронзить грудь куском металла, уничтожив тело, − это убийство души! Из какой-то таинственной глубокой глубины памяти всплывали слова из Библии о том, что человек создан по образу и подобию Бога, то есть бессмертным.
В огне рождалась вера Игоря в Бога, милостивого, любящего, заботливого Отца каждого человека, миллиардов людей и самого тебя. Без веры нет смысла ни в жизни, ни в смерти. А потом из центра сердца, из глубины глубин души − вспыхнула молитва, неумелая, корявая, − а с небес и даже свыше небес хлынул поток света, осветив всего Игоря, пространство вокруг и всю вселенную. Продолжалось это в первый раз недолго, пока твердил он благодарное «слава Тебе, Боже!», пока не навалилась тягучая плавная усталость, пока не взлетела душа в безграничное пространство белых риз, где хотелось растаять, раствориться в чудесном живом свете. Очнулся он на рассвете, пока восходящее солнце поднималось над рваной линией горизонта, затягивая молочной пеленой раны черной земли, даруя новый день человеку, за которым наблюдало всевидящее Око, ожидая победы добра над злом в душе каждого человека, в душе всего человечества.
В ту ночь и в то утро Игорь переродился. Давящий на психику страх, отравлявший радость бытия, исчез. Противный зуд тревоги сменился устойчивой надеждой на торжество света. «Радость спасения» из покаянного 50-го псалма Давида из семян сторонних слов проросла в сердце живым ростком. Жизнь наполнилась смыслом.
На лице Игоря появилась едва заметная улыбка. Тональность ее менялась от ироничной до счастливой, от снисходительной до сочувственной − но преимущественно доброй и светлой. Не всегда его улыбка производила адекватное впечатление на окружающих. Большинству она дарила мистический беспричинный оптимизм, но случались и такие, кого бесила. Тогда кто-то из числа первых произносил, глядя на того кто из вторых: «бедный, бедный человек, а ведь вроде порядочный, и с виду хорошо воспитанный, а уже скорбен умом, о-хо-хо…» Но как бы там ни было, люди света тянулись к Игорю, как бы испрашивая у него лучика радостного тихого света, чувствуя нечто подобное жажде. И получали просимое… ну, почти всегда.
Такси проехало мимо административного центра, Игорь вышел из оранжевого автомобиля, по привычке, у церкви. Ворота оказались запертыми, священник уехал на требы, из кирпичного дома, что в пяти шагах от храма, выглянула женщина и указала на соседнюю дверь: «Там твой ранетый страдалец». В длинной комнате в три окна на одной из коек лежал Иван с книгой в руке. Игорь узнал свою книгу.