− Да ты, подонок недорезанный, − зашипел по-змеиному элегантный господин, − непрестанно ограждаешь себя этой вашей самой ядовитой молитвой из восьми слов… − Дублер с трудом восстановил на лице наглую саркастическую улыбку
− Иисусовой молитвой, говоришь! − вскипело торжество. − Так ты даже имени Господнего произнести боишься! Ну так от меня услышь.
− Не смей! − просипел он через силу. Уголки рта безвольно опустились, отразив на лице обыкновенный животный страх. Мелькнула напоследок вспышка наглости, её сменила безвольная мольба.
Но было поздно, прозвучала Иисусова молитва, господина в шикарном костюме скрючило, как от мощного апперкота в солнечное сплетение, отбросило к кирпичной стене. Раздался глухой с хрустом звук удара спиной о камень и, закатив глаза, нокаутированный противник медленно сполз на асфальт тротуара. Даже шипеть он не мог, только дергался и кривился.
− Господи, прости, защити меня и моих людей, которых Ты дал мне молиться о них! Слава Тебе, Господи!
Тот час пропал преследователь, растаял город, долина, залитая благодатным светом, был краткий полет сквозь темный лабиринт и было возвращение в место покоя, в келью отшельника.
Зато как чисто жила в гортани и в груди, как мощно охраняла Иисусова молитва! Вспомнился диалог из Святых отцов: «Отче, кто тебя обучил самодействующей Иисусовой молитве?» − «Бесы». Когда человек один на один с нечистью, нет ничего сильней, чем сосредоточенная Иисусова молитва. Так, за четками, поклонами, возжжением свечей почти незаметно пронеслась первая ночь затвора.
Утро застало его за вычитыванием монашеского молитвенного правила. В полдень опять со скрипом доставлялась ему трапеза, только сон на этот раз не свалил его на пол. Зато акафист Покрову Богородицы и следом − Иисусу Сладчайшему − взбодрили и заставили вспомнить о близких, чтобы помолиться о них. Протекла перед мысленным взором череда людей − старых и молодых, близких и дальних, добрых и злых, но особенно задержалась молитва на именовании протоиерея Георгия, Елены и Анны. Он вдруг увидел как бы сквозь мутное стекло одного за другим: священника в храме на служении, бабушку Елену в раю, Аню − в незнакомом месте, где ее обступали черные люди с нечистыми намерениями.
Молитва за Аню разгорелась как факел, свет от сильного огня прорвал мутную пелену, и он оказался поблизости от Ани и ее окружения. Нет, он не имел возможности взять девушку за руку и увести прочь от похотливых брюнетов − туда перенеслась только его душа, но молиться он не переставал и это сообщало уверенность в том, что ему удастся защитить Аню.
Вдруг происходит нечто невразумительное. Аня поворачивается к Игорю и без малейшего удивления начинает свой рассказ со слов: «Игорек, родной! А ты чего это переполошился! Все у меня нормальненько. Вот я тебе все как есть сейчас доложу!»
Командировка в Тару, или у каждого своё «врозь»
Доктор Лектер обладал прекрасными манерами.
Это не означало, что он не убил бы меня,
если бы ему представилась такая возможность −
− одна сторона личности не исключает и других ее сторон.
Они могут сосуществовать бок о бок. Добро и зло.
Томас Харрис. Ганнибал
Итак, случился и со мной, занудой-недотрогой, веселенький момент, когда я ездила на согласование своего проекта в город Тара. Представляешь, Игорек, в Сибири есть такой город. Я как Скарлетт О`Хара поехала туда, правда не на лошади, а на лапте скоростном по реке Иртыш.
Интересное получилось приключение. Я разрабатывала проект на кабинеты, создавала интерьер для директора и так далее. Проектировала мебель тоже, вообще-то работа не особо творческая, скорее проектная.
И вот лето, красота, я тут прикупила платье новое. Я вся такая воздушная, летящее прозрачное платье в рюшках в нежных розовых розочках, на ножках серебряные шпильки, на талии серебряный ремешок, в общем, волшебно получилось.
И я, такая вся радостная, взяла тубус с чертежами, маленькую сумочку, и на своих шпилечках − на речной вокзал. Плыла я так часиков шесть, в общем, прикатила под вечер, смеркаться начинало. Конечно, предварительно был созвон, что еду, чтобы встретили.
И вот выхожу я на пристани (это условно можно так назвать) на понтон совершенно одна − и никого. Лапоть махнул мне хвостом и скрылся за горизонтом, а передо мной гора высокая и никакого обзора. Стою, смотрю на эту гору, а вокруг тишина, замерло все вокруг и я. И только мысль в голове и я ее думаю: картина Репина «Приплыли».