Каждый раз эта небесная красота улетала, как нежданное чудесное видение, и каждый раз на смену приходило сожаление или даже слезы. Душа знала, что это и откуда, но знала и то, что это в будущем, это надо заслужить, быть может ценой труда до седьмого пота, терпения боли и страданий − но все равно эта небесная красота вернется, и ты войдешь в неё долгожданным гостем и хозяином. Это всё − тебе, это всё − для тебя! Ни за что… А только по праву наследника, в качестве дарового перстня блудному сыну, роскошного пира, дружеских объятий всемогущего доброго Отца.
Потом забываются детали, стираются из активной памяти целые пласты красоты, а ты ходишь с утра и весь день, или даже несколько дней, и не ходишь, а паришь над землей, а на твоем лице вспыхивает таинственная счастливая улыбка, а сердце бьется в радостном предчувствии, которое ты скрываешь ото всех, потому что не смеешь и не можешь объяснить на словах.
Подобные картины из будущей вечности станут посещать его не раз и не два, чаще всего в минуты близости смерти и после. Когда впервые юноша почувствовал себя на краю пропасти? Пожалуй в те годы, когда в нем просыпался мужчина. Так уж сложились обстоятельства, попал он в мощный круговорот разнонаправленных событий: соревнования в школе и спортивном клубе, преодоление чудовищно сложной «экспериментальной» школьной программы по учебникам, написанным академиками; да еще родители купили дачу, и он вынужден был, как раб на галеры, почти каждый вечер ходить через перелесок на «фазенду», взяв на себя самую тяжелую работу.
И это в ту романтическую пору, когда школьные товарищи устраивали вечеринки с девочками и вином, летом шумными компаниями ходили на пляж и в лес, и прямо на уроках, сотрясаясь от вожделения, хвастали победами на личном фронте. Игорь же зубрил до одури формулы и тексты, падал на соревнованиях, получая сотрясения мозга, растяжения связок и боли в мышцах до белых мух перед глазами; на даче лопатил глинистую землю, смешивая с навозом; один ломал старую постройку и возводил на ее месте приличный брусчатый домик с балконом − под строгими окриками отца-инвалида. Зато перед сном, под приливный шум в ушах и ноющие боли в мышцах тела, глядя на яркие звезды на черном небе, он мучился вопросами о смысле жизни, о смерти и острой необходимости вечности, которую он в такие минуты ощущал физически тихим веянием теплого света с прозрачными картинами небесной красоты, всплывающими из неведомых глубин подсознания, реющих перед его взором, снова и снова приносящих успокоение и такой необычный мир в душе, который, казалось, разливался из центра сердца по комнате, по улицам, лесам, полям, морям безграничного пространства его вселенной.
С поступлением в институт физические и умственные напряжения достигли максимума, и вроде бы утешения из мира прекрасного совершенства просто обязаны были сопровождать его на нелегком пути, но не тут-то было. Под песенку из Тухмановских вагантов «Если насмерть не упьюсь На хмельной пирушке, Обязательно вернусь К вам, друзья, подружки!» студенты «сбрасывали напряжение», «снимали стресс», а Игорь, не в силах отказаться, вливался в хмельное сообщество и… напрочь растерял те сокровища души, которые оказывается только «чистые узрят». Иной раз подступали такие минуты отчаяния, хоть всё бросай и беги прочь от разгульной развеселой студенческой жизни, только нечто стрежневое, что сумел воспитать в характере сына отец-офицер, держало его на краю обрыва, над мрачной пропастью отчаяния. Иногда и таким вот необычным образом оборачивался воспитательный процесс, которым неотступно заведовал ангел-хранитель.
И вот однажды это вернулось. Через годы охлаждения души, грабительского уничижения в себе самого светлого и чистого… После многочасовых ворчаний отца на тему «слишком хорошо живете, пороху не нюхали, совсем избаловались» − он напросился в командировку от редакции газеты в горячую точку.
Конечно, его, штатского корреспондента, прокопченные воины как могли оберегали, но и ему пришлось поучаствовать в смертельно опасных боевых приключениях. Наверное, до конца жизни запомнился рассказ ротного командира о потерях молодых солдатиков. Смахивая ладонью слезы с интеллигентного лица, лейтенант рассказывал, как снимал с крестов распятых мальчишек, вынимал колья из животов беременных девчонок, аккуратно укладывал на носилки тело, прикладывая отрезанную голову к растерзанному горлу; как в углу пустынного цеха с выбитыми стеклами обнимал плачущего навзрыд сержанта, сидящего на корточках перед висящим вверх ногами телом боевого друга с содранной кожей, свисающей широкими лентами с груди до грязного цементного пола с огромной бордовой лужей под ним. Сержант так и не справился с горем, не простил себе, что не он, а его подчиненный салажонок принял страшную смерть, скончался в психиатрическом отделении госпиталя через два месяца.