Вот тогда-то, во время ночного обстрела, когда Игорь, в обнимку с автоматом, лежал грудью на бруствере окопа, вернулось к нему Это. Память вытолкнула изнутри подзабытые слова псалма: «Да не потопит мене буря водная, ниже да пожрет мене глубина, ниже сведет о мне ровенник уст своих», он вспомнил, как искал перевод слова «ровенник» − оказалось, это «ров», то есть тот самый окоп, который защищал солдат от пуль неприятеля. Над головой, в десяти сантиметрах от каски, свистели пули, где-то рядом рвались снаряды, сотрясая землю; стрекотали вертолеты, а в земляной бруствер, наскоро вырытого окопа вонзались свинцовые осы, взрывая крошечные фонтаны пыли, пахнущей не свежей пашней, не только что вскопанным картофельным полем, а горьким дымом сожженной земли. Он тогда еще подумал, что здесь вся земля пропитана человеческой кровью, потому и пахнут раны земли сгоревшей плотью.
…Вдруг в сумасшедшем разгуле зла, торжества смерти и бесчинства хаоса, когда его самого от персональной смерти отделяют считанные сантиметры пространства, секунды времени, удары сердца − в миг, когда он мысленно приготовился умереть и на прощанье позвал Бога, как ребенок зовет мать… С горящего кровавым заревом неба, верней откуда-то непостижимо выше, опустилась пелена живого света. Сразу всё стихло, даже грохот сердца пошел на убыль, упали молча в изнеможении от многочасовой усталости бойцы на дно окопа и отключились в обморочном сне, на бруствер села серая птичка и совершенно буднично трижды цвиркнула, глянув на Игоря веселым черным глазком и перелетела на другой край. Но не сонный морок, не страх, а радость окутала Игоря, откинувшегося спиной на земляную стенку окопа. Он впитывал это счастливое ощущение тихой детской радости, он был уверен, что просто обязан об этом написать и рассказать − Бог не покинул нас! Он там, где люди вспоминают о Нем, призывают Его на помощь. Именно об этом он должен написать в противовес страшным рассказам плачущего лейтенанта, чтобы каждый человек знал: Господь рядом, Он в самой сердцевине человеческих страданий. Бог не оставил нас, а значит мы победим.
Душа ребенка чиста и светла. Хотя, конечно, приторно слащавые соблазны вездесущего зла непрестанно реют где-то вблизи. И если нет молитвенной ангельской защиты, обязательно откроется дверца души, впуская внутрь поначалу приятное, но чуть позже всё более разрушительное и беспощадное зло. Это как распаренный человек, вышел из бани стерильным и как ни отворачивается от пыльного ветра, как ни уклоняется от поднимаемых с дороги крошечных кристаллов грунта, но грязь прилипает к влажной коже, и уж домой пришел таким грязным, хоть обратно в парилку беги. Вот почему: «Нет человека, иже поживет и не согрешит». И если с телом все наглядно и понятно, то грязь души обычному человеку невидна, грех способен увидеть, ощутить святой… или священник, если конечно благодатный. И вот подросший ребенок уже настолько сжился с грехом, что не замечает его, как занозу в душе, или шрам, или язву. А он есть, а он как семя, врастает в тело души, кровоточит, гноит, растет, размножается. Забываются сказки, в которых добро всегда побеждает зло, − в жизни-то все иначе. Всплывающий из глубин памяти наказ бабушки «вот так и молись каждый день, да в церковь не забывай ходить», вызывает в «умнике» насмешку. Всё, человек сжился с грехом, как преступник с привычным воровством. Отныне такое бедственное состояние души стало нормой.
И всё бы на земле уже давно закончилось: люди вымерли, следом сгинули животные, завяли цветы, засохли деревья и только дым и песок носились бы по мертвой планете… Если бы не ангелы Божии. Это они непрестанно стучат в дверь сердца каждого человека. Это они внушают монахам не спать по ночам, а молиться за весь мир. Это они обращают внимание на колокольный звон субботним вечером и воскресным утром − иди в храм, спасай гибнущую душу. Но и тот падший ангел, что слева, тот самый мрачный бес гундосит в ухо: да брось ты, выпей с друзьями, не слушай ты этого зануду, этого «мракобеса», жизнь коротка, спеши получить удовольствие.