По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел.
И месяц, и звезды, и тучи толпой
Внимали той песне святой.
Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов,
О Боге Великом он пел, и хвала
Его непритворна была.
Он душу младую в объятиях нёс
Для мира печали и слез;
И звук его песни в душе молодой
Остался – без слов, но живой.
И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна,
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.
Пела девушка, и окружающая обстановка так подходила к этой песне. Всё это происходило на большой стеклянной террасе; была ночь, из окон был виден старинный дворянский сад, освещённый серебряным светом луны... Я взглянул на лица слушателей и прочел на них сосредоточенное внимание и даже умиление, а один из гостей, закрыв лицо руками, плакал, как ребенок, а я никогда не видел его плачущим. Но отчего же так тронуло всех пение это? Думаю, что произошло это оттого, что пение оторвало людей от земных житейских интересов и устремило мысль к Богу, Источнику всех благ».
Преподобный высоко оценивал стихотворение «В минуту жизни трудную» и предполагал, что речь идёт об Иисусовой молитве: «Наш известный поэт Лермонтов испытывал сладость молитвы и описал её в стихотворении своем:
В минуту жизни трудную,
Теснится ль в сердце грусть:
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучье слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
С души как бремя скатится,
Сомненья далеко –
И верится, и плачется,
И так легко, легко...
(«Молитва», 1839 г.)
Преподобный Варсонофий вспоминал и о Достоевском, о его встрече с преподобным Амвросием. Старец верил, что великий писатель спасся: «Достоевский, который бывал здесь и сиживал в этом кресле, говорил отцу Амвросию, что раньше он ни во что не верил.
– Что же заставило вас повернуть к вере? – спрашивал его отец Амвросий.
– Да я видел рай, как там хорошо, как светло и радостно! И насельники его так прекрасны, так полны любви. Они встретили меня с необычайной лаской. Не могу я забыть того, что пережил там, и с тех пор повернул к Богу.
И, действительно, он круто повернул вправо, и мы веруем, что Достоевский спасся».
Во время чтения этих строк, пылающих неземным огнём, Игорю на память приходили воспоминания о собственных видениях рая. И ему становилось сначала хорошо, а потом стыд накрывал темной волной. Как же так, билось в груди гулкими ударами сердца, как же я смог забыть, затереть в своем сознании черной пылью суеты − такие чудесные озарения! Невидимая сила бросила его к иконам, он положил сорок земных поклонов, до боли в спине, задохнулся, перевел дыхание, встал и не мигая засмотрелся на покойный огонек лампады. И тут, словно в кинотеатре на широком экране, стали возникать те самые картины рая, которые он видел раньше. Из ничего, из невидной пустоты, проступали чарующие картины, зовущие, требующие, наконец, внимания к себе и Подателю их.
А ночью, светлой и тихой, когда на черном бархате неба засверкала россыпь бриллиантовых звезд…
А ночью, в прозрачном, как в детстве сне, когда бабушка тихонько молилась, глядя сквозь толстые линзы очков то на него, то на иконы в углу…
Той ночью он снова летал на ангельских крыльях по безграничным, бездонным просторам, где красота была совершенной и вечной, живой и божественной.
Это всё для тебя, это всё тебе, звучало в сердце, отдаваясь в висках, выжимая нежданные слёзы из широко распахнутых глаз. И желание остаться там навсегда не казалось чем-то нереальным. Это было вполне естественное для человека желание вернуться домой. Домой!..
Сквозь пространство
Меня перенесла сюда любовь,
Её не останавливают стены
У. Шекспир. Ромео и Джульетта
Она покинула мастерскую, как всегда последней, после третьего ворчания уборщицы. Проект цепко держал её, не позволяя отвлечься ни на минуту. Вписать здание культурного центра, перестроенного из старинного особняка, в общий архитектурный стиль района – это задачка нелегкая, особенно для такой дотошной художницы как Аня.
Ноги сами несли девушку по асфальтовой дорожке сквера, обрамленной стриженым кустарником самшита, мимо проплывали прозрачные тени прохожих. Звуки пропали, слились в нечто напоминающее шум леса; зеленые краски, разбавленные желтым, составили цветовой фон, по которому таинственный внутренний художник пропускал картины будущих фасадов, пейзажного обрамления с умилительными сценками семейного счастья. Только главный архитектор проекта один за другим отметал предлагаемые варианты, в ожидании пика вдохновения, на котором вспыхнет именно то, что сделает объект уникальным.