Саран в это время возился с уключинами, вставляя весла, и ничего не заметил.
— Вадим Петрович, куда прикажете править? — спросил Саран, потихоньку выводя лодку на простор.
— Прямо в Астрахань! — шутливо скомандовал Вадим. — А оттуда в отчие края!
— Я согласна! — отозвалась Нюдля. Смущение ее прошло, но осталась радость, та радость, которая весь мир, кажется, делает прекрасным, а жизнь бесконечной.
Вадим не стал скрывать замысла сегодняшнего путешествия.
— Махнем-ка мы, други, к бакенщику Михеичу отведать его ушицы!
Саран принялся грести, а Вадим и Нюдля сидели рядом робкие и смирные, вздрагивая каждый раз, когда их руки или ноги случайно набредали друг на друга.
Лодку спрятали в лозняке, потом долго шли по лесу. На поляне впереди, в светлой тени от развесистых берез, теплился костерок. Широкоплечий дед с окладистой бородой и веселыми глазами встретил их восклицанием:
— Заждался вас, дорогие гостечки! Уха в поре самой! Прошу отпробовать! — он протянул черпак Нюдле.
Вадим познакомил старика со своими спутниками, подчеркнув, что они будущие врачи.
— Лекарь — самый желанный друг старому человеку. Не одно, так другое дает знать, — напомнил о своем возрасте Михеич.
— Сегодня же вас посмотрим! — серьезно пообещала Нюдля.
— Премного благодарен за внимание, дочка! — пробасил старик. — А пока — прошу за стол.
Михеич поставил у костра низенький, сколоченный из березовых чурбачков стол, одну большую деревянную миску-долбленку. В ней дымились куски рыбы. Ароматную юшку разлил гостям в большие кружки.
— Вот, медики! — обратился Вадим к студентам. — Полюбуйтесь: Михеичу семьдесят два, а он еще свеж, как огурчик с грядки. Ни разу у нашего брата на приеме не был! Скажите, Михеич, я вру?
— Истинная правда! — подтвердил старик. — Но не потому, что не хворал. До революции на лечение денег не было, а после… Бывает, придешь в лечебницу — народу навалом. Одним словом, привык лечиться по-нашему, по-народному: хлопнешь шкалик, да чаю с малиной, да на горячей печке шубой накроешься… Глядишь: хворь-то и отошла.
— Михеич — мой учитель, — серьезно объяснил Нюдле и Сарану Вадим. — Когда переехал из Казани в Саратов, жил я у Михеича, работали с ним на паровой мельнице.
— Ха, нашел за что хвалить старика!.. Подпольщики попросили скрыть от сторонних глаз нужного человека, только и всех заслуг у Михеича. А работал ты, парень, — залюбуешься! Хоть и на хозяина хребет ломил, но в деле не сплоховал!
— Ладно, Михеич! В молодости труд никого еще не испортил. Давайте вспомним у костерка с ухой, как здесь, на этой поляне, на маевки собирались.
— Всяко приходилось! — отозвался Михеич, сведя в одну линию седые, колючие брови. — Когда лучше, когда хуже сходились, однако; по сотне лодок с того берега приплывали с людьми. Знамя вон на той сосне вывешивали! И охраняли его, с жандармами схлестывались. Хорошо, что в конце концов наша взяла!.. Учитесь, ребятки, — обратился он к Нюдле и Сарану. — У вас иная будет жизнь, но попомните мои слова: легче вам не придется! У каждого поколения свои заботы.
До густых сумерек не угасал костерок на берегу. Щедр на угощение, на добрые напутствия молодым был в тот вечер Михеич.
— Жаль, что жизнь так быстро прошла! — грустно проговорил он, прощаясь. — Не забывайте старика!
Возвращались не спеша, по лунной дорожке, протянувшейся в полумраке позднего вечера чуть не через всю ширь Волги. Греб Вадим, нечастыми, сильными толчками. В лодке было тихо. Каждый по-своему вспоминал о встрече с Михеичем… Бурлаком ходил он в молодые годы по берегам Волги!.. Сколько революционеров спас от жандармов в своей сторожке! И теперь готов поделиться с другими небогатым достатком лесного домишка и щедростью своей души.
Вадим проводил Нюдлю и Сарана до общежития, дал слово почаще писать. Сам он от волнения долго не смог уснуть. Подхватив свой легкий чемоданишко, он ушел из гостиницы бродить по набережной. Какой-то запоздавший с верховья пароходик подобрал одинокого пассажира у дебаркадера и сонно зашлепал плицами в сторону Астрахани.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Год двадцать четвертый спешил к своему завершению… Но калмыцкая степь, потерявшая почти весь свой скот во время небывалых дотоле засухи и бескормицы, прокатившихся двумя грозными волнами по Поволжью, еще никак не могла оправиться. Между тем наступил месяц жертвоприношения огню.
Обычно этим месяцем считается предзимье, когда в степи настывают зори, а под копытами лошадей по утрам звонко похрустывает первый ледок. К середине дня, бывает, и распогодится, завеселеет небо. Набежит тучка, тряхнет снежком, но снежинки, не долетая до земли, тают.