— Что за наваждение! — воскликнул Наран. — Сон это, или судьба снова затеяла со мной какую-то злую шутку? Разве может такая красавица жить с бедным табунщиком в этом черном джолуме?
— Я — твоя Цагада. Я не сон и не наваждение, а такой же человек, как и ты. Да, я была птицей. А еще раньше — была человеком, любимой и беззаботной дочерью своих родителей. Но вот на нашу страну напали враги, они победили войско моего отца и окружили последнюю крепость. Отец мой со своими приближенными выкопал яму глубиной в семь аршин. Туда спрятали золото и драгоценную утварь, посадили нас с сестрой и яму закрыли.
Отец оставил нам еды и питья на много дней и сказал: «Не выходите, пока я не приду за вами…» Мы с сестрой сидели долго, потеряли счет дням. Еда кончилась. Чувствуя слабость и приближение смерти, мы решили подняться наверх. То, что мы увидели, было страшнее смерти. Вся земля вокруг была покрыта телами мертвых людей.
Мы заплакали с сестрой и стали просить бога, чтобы превратил он нас в птиц и перенес на крыльях в другую землю, подальше от этого ужаса.
И тогда прилетел черный ворон и начал хлопать своими черными крыльями, будто предлагая их нам. «Нет! — вскричали мы. — Не хотим превратиться в черного ворона!» Пролетели журавли: «Кыр, кыр, курлы!» Нам показалось, что журавли радуются мертвецам. «Не хотим быть и журавлями!» — просили мы. Устав от рыданий, мы упали на землю. И в это время возле нас сели два лебедя, принесли нам в клювах еду. Мы наелись. Лебеди укрыли нас крыльями, и нам стало тепло-тепло… Мы уснули. Первой проснулась я, посмотрела вокруг, а сестры нет, лежит рядом лебедь. Я вскрикнула от испуга. А крик был лебединый. Да, ночью мы превратились в лебедей. И не знали — радоваться нам или горевать. «Мы же сами просили превратить нас в птиц, чего же нам теперь бояться?» Подумали так — и нам стало легче, будто с души спал тяжелый груз. Мы расправили крылья и вдруг почувствовали, что оторвались от земли. Какая-то неведомая сила поднимала нас все выше и выше… А потом посмотрели вниз и увидели степь.
Два года, прибившись к стае, мы летали над степью. На третий год мне нестерпимо захотелось к людям. И мы с сестрой покинули стаю. Недалеко отсюда есть озеро, заросшее густыми камышами. Там мы и поселились, там и подстрелил меня притаившийся охотник. Пока еще были силы, мы улетели оттуда и сели на твое озеро. Это было мое счастье — ты спас меня. Пятнадцать дней я прожила рядом с тобой, увидела всю твою жизнь, поняла твое сердце. Недавно, когда ты делал лодку, нечаянно ударил молотком по пальцу, долго дул на палец, и мне было больно. Я видела, как ты радовался, когда лодка была готова. И я тоже радовалась. Ты спросишь: могла ли птица все это подмечать, сочувствовать и переживать за тебя?
Хотя у меня и были крылья, навечно я не смогла бы остаться в небе. Человеку нужна земля и все земное. Он должен думать, работать, помогать другим! Если бы меня не подстрелили, я все равно умерла бы от тоски по людям.
— Но почему же ты так долго не превращалась в человека?
— Потому что никого не любила.
— Но почему твоя сестра покинула тебя? Разве она не вернется к людям?
— Нет, теперь не вернется, — сказала Цагада, и лицо ее омрачилось.
— Что мешает ей?
— Сестра породнилась с лебедем. У нее появилось крылатое потомство. Ее теперь не разлучить с детьми.
— Почему же ты не захотела иметь детей — чистых, белых, прекрасных?.. Наши земные дети чумазы, голодны и нередко несчастны, как я…
— Потому что полюбила тебя! И хочу быть вместе с тобой несчастливой и счастливой. Хочу жить в таком вот джолуме, быть всегда с тобой.
Табунщик все еще не верил тому, что видел и слышал.
— Неужели это все правда? — проговорил он. — Может, всего лишь сон? Если сон, то я не хотел бы просыпаться скоро… Могу ли я тебя обнять, Цагада?
— Конечно! Я теперь твоя, навсегда… Сбрасывай же свою пастушью одежду! Умойся! Будем ужинать, дорогой…
Девушка сняла с треноги закопченный котел и поставила перед Нараном.
Так они стали жить вместе.
А каждый год ранней весной к их озеру прилетали белые большие птицы. В первый год их было только четыре. А потом становилось все больше. Прилетали огромной стаей, озеро оглашалось трубными переливами их песни, и потому люди прозвали это озеро Лебяжьим. Ни у кого в округе не могла подняться рука на лебедей, и лебеди перестали бояться человека.