Така не дождался своей мамы в тот день. Вечером сноха Окаджи привела зареванного мальчишку к отцу, сказав, что матери его ни в кибитке, ни на подворье не видно. Бергяс испугался такого известия. Тут же были разосланы нарочные. Лишь на другой день к обеду Отхон обнаружили в старом колодце, верстах семи от Чоноса.
Така игрался во дворе, когда люди встревоженно закричали на околице:
— Везут!.. Отхон везут!
Мальчик побежал навстречу скорбной процессии. Мать лежала на телеге, завернутая в старую, изъеденную молью кошму. Когда ее занесли в малую кибитку, Таке открылось страшное посиневшее лицо матери и непривычно раздувшиеся ноги.
— Аака!.. Моя аака! — мальчик бросился к неподвижно лежащей матери, но, прикоснувшись к холодному, как лед, телу, отпрянул и съежился… Он обмяк на чьих-то вздрагивающих от плача руках, потерял сознание.
С тех пор он не раз видел во сне распухшую женщину с синим лицом, свою мать. Мучительно раздумывая после над причиной, толкнувшей мать к самоубийству, он в конце концов пришел к выводу, что мать утопилась, узнав о связи между отцом и Сяяхлей.
С тех пор имя Сяяхли стало нетерпимым для Таки. Мачеха при всей ее деликатности и старании ничем не могла смирить гнев пасынка. Снова и снова, уже когда он стал подростком, как наваждение приходило к нему в памяти то прохладное, мглистое утро, когда мать, омочив его сонное лицо слезами и поцеловав на прощанье, что-то говорила, говорила шепотом…
Лицо родной матери и выражение ее глаз постепенно стерлись в памяти. Осталось только посиневшее распухшее лицо и холодные ноги, едва прикрытые грязной кошмой.
Для Таки не существовало даже имени — Сяяхля. Разговаривая о мачехе с другими, он называл ее: «она», «эта самая». А в обращении взял за правило окликать Сяяхлю так, как Бергяс обычно окликал Отхон: «Эй!» Люто ненавидел Така и своего сводного брата, Сарана. Отца Така боялся — всегда, во всем. Боялся и завидовал ему. Хотел быть таким же, как Бергяс: строгим, властным, внушающим страх окружающим. И богатым хотел быть сынок старосты. Незаметно для себя подражал отцу…
В ненависти к Сяяхле и Сарану Така чаще всего отыгрывался на малыше. Исподтишка пинал его, дразнил, науськивал уличных мальчишек, чтобы те колошматили Сарана. Однажды, оставшись с младшим наедине, Така чуть не впихнул ему в рот отравы.
Подрастая, Саран платил Таке молчаливой неприязнью.
Сяяхля и Бергяс знали о непримиримой вражде между братьями. Знали, от кого исходит эта вражда. Думали: со временем все это как-то уладится, войдет и старший в разум, рассудок возьмет свое.
…И вот стоит старший у порога, тяжело соображает: сесть за стол с мачехой или поесть одному, после. Сяяхля, пригласив Таку, не настаивала. Она как ни в чем не бывало продолжала начатый, вероятно уже давно, разговор с Сараном:
— Это хорошо, что Нохашкины получили от добрых людей немного денег. Теперь у них будет своя корова.
Така молча сел на свое место, придвинул к себе чай. Саран предусмотрительно отодвинулся от Таки — старший имел привычку больно щипаться за столом.
— И я, мамочка, рад за Церена, — проговорил Саран весело. — Мне так не хотелось, чтобы Церен опять уехал на Дон!.. Кто тогда меня научит говорить по-русски?
Саран уже два года ходит в улусную школу. Пишет мальчик и читает бойко, но понимает прочитанное неважно. Церен учит его запоминать слова, затем из двух-трех слов они составляют фразу. Школа Церена тем интересна, что под открытым небом. Смотри на предмет и повторяй за Цереном незнакомое слово.
«Радуйтесь, радуйтесь, — злобно думал Така. — Долго ли вам придется веселиться?»
Вскоре Саран выбежал на улицу, мачеха удалилась по своим делам. Така, сидя на месте, сунул руку под ковер. Кошелек был на месте. В нем оказалось шесть пятерок и ни одной десятки!.. Досадно! Зато две трешницы! И часы!.. И все же нет десятки!.. Така не мог сообразить, как обойтись в данном случае без десятки?
Он приблизился к двери, воровато выглянул на улицу. Из-за кибитки послышался голос мачехи. Така не терпел этот голос! Была бы у него возможность, он, кажется, перервал бы мачехе глотку. Така возвратился, сел на прежнее место. От волнения на лице у него выступили крупные капли пота. Одним рывком, сидя на месте, вновь извлек из-под ковра возвращенный туда до поры кошелек. «Отец был в компании гостей пьяный, — пришла в голову мысль. — Разве он помнит, сколько и каких бумажек у него в кошельке».
Вначале Така решил спрятать кошелек под камни. Затем додумался наполнить его песком и выбросить в озеро. Второе решение показалось лучшим. Така оседлал коня и устремился к озеру. На полдороге задумался: у озера вечно ребятня, есть любители нырять — ищут на дне раков… И в озеро нельзя, и под камни рисково. Этак любой случайный человек может запросто поживиться добычей. Еще и посмеется над дураком, скажет: у кого-то лишние деньги оказались. А в кошельке тридцать шесть рублей… В конце концов Така решил закопать отцовские рубли в кизяк. Сейчас топливо как раз на просушке, до зимы никому не понадобится. А там попозже можно и понадежнее спрятать.