Женщина склонилась еще ниже, коснулась головой холодных коленей медной статуи.
— Ты же видишь, что мой сын — не вор, он никогда не позарится на чужое, свято блюдет твои заповеди, живет с малых лет трудом наравне со взрослыми! Так отведи от его головы карающую руку, в душу всели надежду на исцеление… Деньги, что дали моему сыну добрые люди — вот они!.. Я принесла их показать тебе, бог наш. Убедись и ты, что это совсем не Бергясовы деньги! Успокой сердце Бергяса, отврати его злые глаза от джолума Нохашка… Кошелек Бергяса украл кто-то другой! Ты же знаешь о том, всевидящий боже? Защити нас от напасти, укажи правильный путь тем, кто во гневе страшнее зверя и не знает пощады. Спаси нас, о великий будда, заступник всех обездоленных.
Булгун была близка к обмороку. Она уже не говорила, а выкрикивала слова сквозь рыдания.
Лиджи, слушая все это, предупредил от порога:
— Говори о кошельке и — короче! Не забудь о клятве! У будды тоже много всяких дел, он может рассердиться, если просят обо всем сразу.
Булгун испуганно замолкла.
— Ах, всемогущий боже! — собравшись с силами, заговорила она. — Я пришла, чтобы очиститься от навета. Прости, пожалуйста, мою бабью слабость! Клянусь тебе в том, что сын мой не крал чужих денег ни сейчас и никогда раньше. Если я говорю неправду, мой будда… накажи меня. Я готова принять любые страдания, если солгала тебе хоть одним словом!
Булгун, обессиленная, приткнулась ничком у самых ног будды. Слова ее слышали все, кто стоял вокруг кибитки. Задним вполголоса передавали ближние. Иные повторяли вслед за Булгун ее клятву, вытирая кончиками платков глаза, читали молитву.
Булгун припала головой к ногам будды и молчала, толпа тоже смолкла. Наступила тягостная, страшная минута немоты. Дыхание людей стало чаще, будто они прибежали только что из дальних отгонов, хотя не трогались с места уже битый час. «Неужели будда сразил ее на месте?» — застыл в глазах однохотонцев вопрос.
— Встает, бедняжка, поднимается! — радостный возглас пронесся над толпой.
Какая-то женщина, охнув, потеряла сознание. Люди кричали, радовались и обнимали друг друга. Всеобщее ликование пришло на смену тягостной немоте. Все славили будду, его прозорливый ум, справедливость. Если бы в эту минуту разразился гром и белую кибитку Бергяса охватило пламя, люди вопили бы от восторга, плясали бы вокруг божьего огня. Но ни пожара, ни другого какого чуда не случилось.
Булгун медленно поднялась и, коснувшись ладонями лба, стала пятиться к выходу. Она хорошо помнила о том, что нельзя к богу поворачиваться спиной. У порога Булгун остановилась.
— О, великий бог наш, прости грехи мои! — сказала во всеуслышание женщина, подняла голову и посмотрела вверх, туда, где качалось коромысло. На какой-то миг ей показалось, что шапка пошла вниз… Обессилевшая от напряжения Булгун упала как подкошенная.
Толпа снова погрузилась в тягостное, зловещее молчание.
Бездыханную, обвисшую на руках Булгун двое мужчин вынесли из кибитки и опустили на телегу, на которой все это время в раздумье сидел Бергяс.
— Если вода, бегущая с вершины горы, неизбежно оказывается у подножия, то и злодеяние человека завершается возмездием! — Бергяс зло сверкнул глазами и попятился от телеги. Он даже не взглянул на Булгун, словно заранее знал, чем все это кончится.
Люди угрюмо наблюдали за Бергясом.
— Так вот помните, люди! — обратился староста к толпе. — Что говорил ей — и для вас повторяю: с богом нельзя играть в прятки, а старшего — ослушиваться!
Слова эти устрашающе прокатились над головами людей. Толпа безмолвствовала. Лишь кто-то язвительно цокал языком да вдали прокатился степью перестук подков. Какой-то счастливец скакал своей дорогой, не ведая пока о страшной минуте, переживаемой людьми хотона Чонос.
Толпа стала растекаться. Около Булгун хлопотали несколько сердобольных старух и Сяяхля. К матери подбежал Саран, тронул ее за рукав платья.
— Что тебе еще? — спросила, не оборачиваясь, Сяяхля. Она пыталась влить в рот Булгун глоток воды.
— Мама!.. Я нашел кошелек!.. В кизяке, под самым низом. Он там лежит.