Я подождал, пока взбудораженная толпа отошла на некоторое расстояние, пока все не скрылись за кустами. Сорвав возле дороги кустик болиголова, я поплелся следом, погруженный в раздумье.
Тут меня догнала Эне. Мы вместе перешли по мостику через ручей.
— Тебе грустно, Малле?
— Да, — просто ответила она. У нее были розовые щеки, голубые глаза, светлые волосы.
— До чего здесь красиво, — тихо сказала Эне.
Мы шли молча. Тихая мирная прогулка.
— И тебе грустно, — промолвила вдруг Эне.
— С чего ты взяла?
— Знаю, и все.
— Вот как?…
Эне слегка покраснела. Потом заговорила, смущаясь:
— Ну вот… почему это так всегда бывает… вот… что в некоторых девушек все влюбляются, хотя… хотя… Ах да, к чему я это говорю! Я ведь только хотела спросить, что… — она пыталась лукаво улыбнуться, — да ладно, что тут спрашивать… Ты человек ученый, еще скажешь все как есть… Лучше вообще не спрашивать…
Я посмотрел ей в глаза.
— Ты заблуждаешься, — сказал я. — В тебя очень часто влюбляются. В среднем три и шесть десятых раза в день. Но ты ждешь человека, которого еще не знаешь, и поэтому совсем не замечаешь эти три и шесть десятых влюбленных муже-единицы. Да? Все дело в этом. Когда явится человек, которого ты ждешь, ты узнаешь его и все будет хорошо.
— Спасибо, Кааро, — сказала Эне, пожалуй, слишком серьезно.
И тут я услышал треск в кустах. Я быстро обернулся.
— Что случилось? — спросила Эне.
— Ничего. Знаешь, Малле, ты иди вперед, я тебя догоню.
Она пошла, а я бросился в ольшаник. Метрах в двадцати пересекал просеку какой-то мужчина чуть ниже среднего роста.
— Эй, погоди! Стой! — крикнул я и бросился за ним. Ветки хлестали по лицу. Впереди мелькала спина в черной кожанке. И жирный затылок. Волосы у мужчины были светлые. Кусты трещали, я ломал плети малины, топтал цветы, пыхтел, задыхался, с трудом продираясь сквозь заросли, и вдруг остановился — меня остановила тишина.
Я с возмущением озирался. Внезапно где-то вблизи послышалось низкое гудение мощного мотора. Я кинулся на этот звук. В лицо мне плеснул плотный поток воздуха.
Посыпались листья, лепестки, веточки, букашки, склонившийся дрожащий куст скрыл все от моих глаз. Гул, нарастая, перешел в мощный однотонный рев и поднялся вверх.
Я бросился обратно.
Эне стояла посреди дороги и смотрела вверх.
Чуть подальше стояли все остальные и тоже смотрели вверх.
— Вертолет! — воскликнула Фатьма…
— Полезно и поучительно путешествовать пешком по матушке-земле. Всего на полукилометровом участке дороги видели огненно-красную лису и такой же красный вертолет, — с воодушевлением разглагольствовал Корелли.
— По-моему, эта штука была желтая, — возразил Сассияан.
— Насколько желтая, настолько же и красная, — вмешался Оскар.
— Интересно, что это за марка? Как ты думаешь, Яак?
Яак пожал плечами,
— А ты, Кааро, как думаешь? — спросил Сассияан.
— Я?.. — Не успев сообразить, я сказал: — Думаю… думаю, что; этот вертолет вообще не существует. Дайте-ка закурить!
Оскар раскатисто захохотал. Эне, сидевшая в сторонке, бросила на меня пытливый взгляд, но ничего не сказала.
Сассияан протянул мне «Шипку». Яак завел мотор, и автобус дернулся с места. Створки двери подтолкнули меня в спину.
…Раскрыв синеватый листок, я прочел, сморщив лоб:
«ЗНАЧИТ, ТАК-ТАК-ТАК? НУ, Я ТОЖЕ НЕ ОТСТУПЛЮСЬ. ФАНТОМАС».
Совершенно неожиданно для самого себя я ужасно рассердился. Даже стукнул кулаком по коленке.
— Что с тобой? — с любопытством спросила Фатьма.
— Да ничего, — ответил я смущенно, комкая бумажку. — Так просто… Не обращай внимания. И… ну… честное слово…
Фатьма подняла брови и всем телом повернулась к окну. Бросив комочек на пол, я наблюдал, как он секунд десять превращался в ничто.
11
Наигрывая марш «Старые друзья», сквозь ритмично аплодирующую толпу молодежи шел убийственно серьезный Сассияан.
Вместе с Сассияаном в автобус влез гражданин средних лет со шляпой в руке. Его лицо — мордочка ондатры — выражало интенсивную жажду деятельности и сокрушительную энергию.
— Добрый вечер, товарищи, guten… — произнес он, раскланиваясь во все стороны и описывая шляпой круги.
— Это мой старинный друг Константин Рохувальд, — представил гражданина Сассияан. — Он педагог.
— Товарищи, — с волнением воскликнул Константин Рохувальд, — если вы не имеете ничего против, хочу вам предложить переночевать в моем доме. Места у меня пропасть, как говорится. Я от всей души прошу, товарищи!
В распоряжении К. Рохувальда имелся двухэтажный дом, ухоженный двор с цветничками по углам и альпинарием, колодец с электрическим насосом (его, кажется, можно было качать и вручную) и аккуратный сарайчик с небольшим сеновалом наверху.
…Просторная комната на первый взгляд напоминала что-то очень знакомое — ну конечно, она была похожа на ателье художника, неряшливого, богемного маэстро.
Я украдкой осмотрел комнату. На стенах висело около дюжины карандашных рисунков и несколько этюдов маслом. Посреди комнаты стоял небрежно накрытый мольберт. Перед ним — складной стульчик с брезентовым сиденьем. Под широком окном располагался литографский станок. На задней стене в аккуратных рамках красовались гравюры на дереве и на линолеуме. Возле стены слева из-под толстого темно-красного двуспального одеяла выглядывала раскладушка. Под атласной тканью виднелся край отделанной кружевом простыни. Половину этой стены занимал высокий стеллаж, на котором размещались пузырьки с тушью, банки с гуашью, коробки с красками, карандаши, ножи, шабсели и шпатели, кисти, несколько книг и альбомов с репродукциями. Создавалось впечатление, что они были размещены в нарочитом художественном беспорядке.
Дощатый пол был некрашеный.
Выложив содержимое сумки в зеленоватый круг света, я сунул громыхающую жестяную коробочку под подушку. Закурил сигарету, забрался под толстое двуспальное одеяло. Раскладушка подо мной скрипнула.
Часы у меня на руке громко тикали. Сигарета была слишком туго набита.
В первый раз за этот необозримо долгий период времени, начавшийся в тот момент, когда мы с Августом, начальником летнего лагеря в Поркуни, подошли к подъехавшему автобусу, я был совсем один, наедине с самим собой.
На часах было четверть первого.
Я ждал.
Я, тридцатидвухлетний, более или менее неглупый человек, ждал, лежа с открытыми глазами, что девушка двадцати одного года придет ко мне на свидание.
Просто-напросто я был влюблен по уши.
И тут на лестнице послышались осторожные шаги.
За дверью они стихли.
Увидев, как ручка поворачивается книзу, я уже не сомневался.
Сердце мое билось очень громко и медленно. Я сел на кровати.
Вошел Рохувальд.
— А вы еще не спите, как говорится? — спросил он удивленно. — Или это я вас разбудил?
Я быстро юркнул под одеяло. Я был чертовски зол на Константина Рохувальда.
— Ничего, — сказал я вполголоса и протяжно зевнул. — Опять дождь пошел?
— Пустяки, — улыбнулся Рохувальд. — Он скоро перестанет.
Я зевнул еще более выразительно. Рохувальд стоял посреди комнаты, о чем-то размышляя. Его взгляд с нежностью скользил по стенам, по кошмарным карандашным рисункам. Я закрыл глаза.
— Ну, не буду вам мешать, — произнес наконец Рохувальд.
Услышав мое тихое сопение, он повторил: — Не буду вам мешать.
Он забрал кофейник, вздохнул и вышел, шаркая ногами.
Я вскочил и бросился к двери. Зажег омерзительный верхний свет, подошел к мольберту, сдернул с него покрывало и стал рассматривать почти законченную работу. Это была композиция. Сидящий белобрысый молодой рыбак, зеленая толстая книга, глобус, два карандаша — и медный кофейник. Очевидно, эту абсолютно несоединимую композицию инспирировало изучение художественных книг. В манере можно было заметить явное подражание Ренато Гуттузо. Но какое, боги!