— Куда мы едем?
— Хм-хм, — ответил я.
— Куда, ну куда? — допытывалась Марге.
— Да так, кое-куда, — сообщил я, стараясь скрыть радостную улыбку.
Мы миновали пояс цветущих садов, затем прогрохотали сквозь туннель, преодолели еще один мост, и сейчас же за окном мелькнул высокий стенд, на котором старинными буквами было написано: «Городъ».
Пригородные виллы, цветные стекла веранд, в каждом саду яркие скворечники; вскоре пошли высокие дома, по заросшим густыми деревьями улицам гуляли веселые люди, некоторые, заметив поезд, махали нам, мне и Марге; поезд замедлил ход, как все поезда, въезжающие в город; мы пролязгали по переезду, проехали по виадуку, показалось голубое станционное здание с надписью: «Городской вокзалъ». Поезд остановился, мы вышли из вагона; Марге крепко зажала зонтик под мышкой, тук-ток, тук-ток, звенели ее каблучки по перрону; кувыркаясь, перекидываясь боком через голову, мимо нас пробежали клетчатый Арлекин и Пьеро в штанишках до колен, один хохотал, другой хныкал. Марге проводила их взглядом, губы ее пересохли от волнения. Но она ни о чем не спрашивала, тук-ток, тук-ток, шагала она чуть впереди меня к голубому зданию вокзала, тук-ток, тук-ток; навстречу нам шла грациозная, хрупкая и капризная Мальвина, в руке у нее был шелковый саквояж, она тихо возмущалась: «Паршивец Пьеро! В какое нескладной время мы живем! Мужчины плачут, а дамы вынуждены сами нести свой багаж!»
На Мальвине было узкое супермини-платье.
В дверях вокзала мы чуть не столкнулись с жизнерадостным мужчиной, его нос был похож на розовую картофелину. Мужчина держал в вытянутой руке раскаленную сковороду, на которой шипели аппетитно поджаренная картошка и подрумяненные сардельки. Голову мужчины украшала большая клетчатая кепка.
— Привет, старик! — крикнул он мне по-русски, высоко подбросил сковороду, поймал ее и припустился к поезду. Это был очень известный клоун.
Марге вдруг посмотрела на мой головной убор. Я невольно потрогал козырек своей элегантной, но тем не менее явно клетчатой кепочки.
На вокзале в просторном зале ожидания продавали горячее какао, пирожки с маком и сигареты. В проходах между скамейками по усеянному шелухой от семечек полу сновали старики с длиннющими седыми бородами в пестрых замызганных халатах, из-под которых выглядывали украшенные вышивкой джинсы. Старцы с азартом запускали самолетики, сложенные из тетрадных листов, самолетики вжикали, планировали и падали на пол, они валялись повсюду, старцы призывали на помощь Аллаха и Магомета, хвастались и ссорились.
Марге наблюдала за всем этим с большим интересом. Глаза ее блестели, она украдкой шмыгала носом, не в силах отвести взгляд от проказливых джиннов и прочих восточных духов из бутылки.
Мы еще не успели как следует оглядеться, как к нам бросился какой-то желтый зверь величиной с большую собаку или небольшого теленка. Марге ахнула, зверь подскочил прямо к ней, встал на задние лапы и опустил тяжелые, похожие на боксерские перчатки передние лапы ей на плечи. Марге пошатнулась — и тихо засмеялась. Львенку было месяцев десять. Марге смеялась негромко и весело, львенок, склонив свою квадратную голову, смотрел на нее в упор, сморщив кожу на лбу, словно в раздумье; возле нас семенил мальчишка лет шести, он катил перед собой дребезжащий чугунный круг от плиты, придерживая его сделанным из проволоки крюком. Мальчишка не сводил взгляда с круга, только разок покосился он в нашу сторону и спокойно сказал: «Эльза, иди же скорей!» — потом свистнул в дырочку между передними зубами, львенок плюхнулся на четыре лапы, зевнул и побежал за мальчишкой. Марге смеялась. Вдруг она наклонилась и посмотрела на свою ногу. Заметив мой взгляд, она покраснела и повернулась ко мне спиной.
— Кажется, у меня чулок немножко порвался, — сказала она. — Но это пустяки.
Действительно, я заметил спустившуюся петлю на ее коленке.
— Это пустяки, — повторила Марге.
На мигу меня промелькнула какая-то мысль, ощущение, что надо что-то предпринять, но тут же вылетела из головы.
Перед нами шумела большая площадь. Она немного напоминала Ратушную площадь в Таллине. Разве только тесно прижатые друг к другу островерхие готические фронтоны поднимались здесь повыше, кроме того, их было гораздо больше; стены здесь были ярче и чище, мостовая же, наоборот, менее стертая. На другой стороне площади стояли вперемежку самые разнообразные экипажи: от карет, запряженных четверкой, на дверцах которых красовались дворянские гербы, до сияющих серебром мотоциклов «Паннония» и гоночных автомобилей. Так же пестра и многолика была толпа, люди фланировали по площади, мимо маленьких лавчонок, по прилегающим улицам. Рядом с римской туникой шагал посасывающий сигару Мистер Твистер. В небе парили воздушные шары. Погода была ясная. Большие башенные часы показывали XII.
Над готическими крышами послышалось какое-то жужжание, и мы увидели летящего толстенького человечка. Шлеп! — он приземлился перед зданием вокзала.
— Привет, Кааро!
— Это был Карлсон, который живет на крыше.
— Кто лучший в мире поглотитель какао? — Карлсон, который живет на крыше, плотоядно поглаживал свой животик. — О, у меня дома четыре миллиона пачек какао, а ты, Кааро, знаешь хоть кого-нибудь в мире, кто был бы лучше Бо Нильссона?
— Нет, не знаю, — признался я, улыбаясь. — Мне очень жаль.
— Если ты мне дашь пять тысяч конфеток «Тийна», то я тебе расскажу о нем. По крайней мере, два или три года назад он был самый лучший в мире Бо Нильссон.
У меня с собой не было пяти тысяч конфет «Тийна», — по правде сказать, я особого интереса ни к какому Нильссону не испытывал, — и Карлсон, поглаживая животик, направился в вокзал.
Пока мы прогуливались по площади, мне пришлось отвечать еще на множество приветствий и шуток. Марге кивала всем моим знакомым скромно и вежливо, как воспитанная девочка. Из открытого окна неслась музыка. Я заметил большую граммофонную трубу. «Стоит захотеть, и буду я в Австралии», — пела Хельги Салло.
Мы облюбовали открытую коляску без кучера, я помог Марге сесть, вскочил на козлы, и мы покатили в Город. Маленькая резвая лошадка бежала ровной рысью, мы ехали по чудесным узким улочкам, тут висела вывеска пекаря, там — сапожника, по тротуарам прогуливались празднично настроенные, оживленные люди, из открытых окон слышалась музыка. Мы пересекали площади, перекрестки, ехали по проспектам, где в зелени небольших скверов стояли скромные памятники. Площадь Ганса Христиана Андерсена, проспект Александра Грина, бульвар Якоба Хурта, улица Евгения Шварца;
Этот Город мне нравился, всегда нравился; теперь я вновь после многолетнего перерыва оказался здесь и был очень, очень счастлив.
Улица, на которую мы вскоре приехали, была тихая и довольно широкая. Лошадь, прядая ушами, остановилась у тротуара. Мы вышли из коляски. В тени каштанов приютилось уютное кафе. Над входом висели часы, они показывали XII.
Все часы в Городе всегда показывали XII.
В вестибюле кафе было тихо и прохладно. Сюда доносился аромат индийского кофе. Я отнес наши плащи на вешалку, больше ничьей одежды там не было, мы посмотрелись в зеркало, Марге покосилась на свою коленку — едва заметная петля все-таки немного тревожила ее, — причесалась, и мы по винтовой лестнице поднялись наверх. Эта часть зала была почти пуста» Лишь возле двери на кухню за маленьким столиком сидел какой-то мужчина с энергичным лицом, очень похожий на одного эстонско-латышско-литовско-русско-польско-немецкого киноактера. Но нет, это был кто-то другой. Он попивал сок и читал газету.