Синки-винки. Щелк!
Разумеется, от последнего телефонного разговора легче мне не стало.
И вдруг мне приспичило как можно скорее домой, немедленно домой, первым делом плюхнуться в ванну, потом шлепнуться на свой модерновый одр, закутаться в халат, свернуться калачиком, укрыться до глаз, нет, лучше с головой, байковым одеялом. И, решительно от всего отрешившись, пребывать в небытии. В нирване. Ну разве что капельку апельсинового сока еще, чтобы потихоньку потягивать, не вылезая из-под одеяла, из темного теплого логова, и еще, может быть, сборник сказок, от которого исходил бы легкий букинистический запах. Или нет, никаких сказок! Сунуть в темноту, под подушку какую-нибудь научно-популярную брошюрку в мягкой обложке, самую незамысловатую, — например, о вулканах или о глистах.
Я голосовал, ни одна машина не останавливалась.
Прошлое зачеркнуто.
Фатьма тоже уже прошлое. Очень далекое близкое прошлое.
И все они, все они, продолжал я размышления, все они уехали — Сассияан, Корелли, Эне, Хелла, первая Айме, Яак… Господи-господи-господи-что-же-я-такое-мог-натворить-что-же-такое-те-перь-будет…
Голосовал. Не останавливались.
Нет — я не хотел домой, я хотел пойти к Энну, совершенно верно, мы договорились по телефону, я хотел надавить зеленую кнопку у двери, дзинь-дзинь, два коротких звонка, я хотел помедлить в передней, сунуть ноги в запасные шлепанцы, у него их то ли пять, то ли шесть штук, они всегда заваливались за кучу парных и непарных детских и дамских туфель, я хотел вдохнуть запах детской комнаты, запах бакелитовых и резиновых игрушек, я жаждал выдержать всегдашний четвертьиронический взгляд Тийу, жены Энна, которым она обычно встречала меня в дверях, теперь-то уж он будет полон иронии, пусть, пусть хоть дважды иронический, потом я хотел войти в сине-желтую комнату трехкомнатной квартиры Энна, пить очень крепкий и ароматный кофе, аромат которого усиливала долька чеснока определенной величины, я никогда не умел отщипнуть подходящую дольку, а Энн умел, он ведь химик, — я хотел излить душу, все рассказать. Как мужчина мужчине. Как школьник школьнику. Знаешь, Энн, одна черноволосая девушка…
Уже пять автомобилей подряд проносились мимо, объезжая меня на почтительном расстоянии. На этот раз светло-бежевый «Запорожец».
До этого были старый «Москвич», «Волга», «Опель» и микроавтобус «Латвия»,
Затем я попытался остановить экспресс Рига— Таллин.
Он напугал меня громогласным рыканьем, прозвучавшим словно сигнал тревоги» Я невольно отпрыгнул назад. Экспресс промчался мимо, точно огромный носорог, у него была скорость не меньше ста десяти километров в час и приторно-смрадный душок на хвосте.
Потом я даже предпринял несколько попыток с мотоциклами, на задних сиденьях которых восседали девушки — девушки или жены. Один мотоциклист все-таки остановился и пригрозил свернуть мне нос на сторону. Я виновато улыбнулся и разрешил ему ехать дальше, сообщив, что я в самом деле ужасно спешу.
Мне и правда хотелось только одного — попасть в Таллии. Я не мог больше бессмысленно ошиваться где-то под Пярну, ни хрена не помня, ни черта не зная, — ну никак не мог и не желал!
Автомобили же с однообразным повизгиванием описывали вокруг меня дуги и уносились прочь.
Я обратил внимание, что у всех в них сидящих, как только они замечали мою безнадежную фигуру и мою безнадежно машущую руку, возникало на лице совершенно одинаковое выражение. У всех поджимались губы, превращаясь в брезгливую презрительную линию.
По шоссе мчались люди с поджатыми губами.
И даже собака, сидевшая рядом со своим хозяином на переднем сиденье синей «Волги», ехала с поджатыми губами.
Разумеется, я догадывался, что, очевидно, дело во мне самом, что-то у меня не так. Ведь невозможно же допустить, что все люди одновременно пришли к твердой мысли стать владельцами машин, обладающими каменными сердцами и поджатыми губами.
Примерно через три четверти часа я до такой степени освирепел, что, заметив очередную светло-серую «Волгу», в отчаянии выбежал на середину шоссе. Хотя еще издали, несмотря на неважное зрение, сквозь накрапьвающий дождь, сквозь мелькание «дворников», утюжащих ветровое стекло, углядел несколько пар поджатых губ. «Волга» нерешительно вильнула к левой обочине, потом притормозила и остановилась возле меня. Водитель высунул голову в окошко:
— Что случилось?
Я вцепился в край мокрого капота:
— Куда вы едете?
— В Таллин.
— Ради бога возьмите меня с собой. Я очень спешу, честное слово.
Неуверенный взгляд, обмен вопросами и ответами внутри автомобиля, затем:
— Ладно, садитесь.
Только тут я разглядел, что «Волга» довольно плотно набита. Нее же я кое-как примостился на заднем сиденье, возле пожилой женщины и двух мальчуганов, запихнул куда-то свою сумку, — я еще не успел поверить своему счастью, а «Волга» уже катила дальше.
Вскоре мы миновали Пярну и уже немного познакомились друг с другом. Это была молодая трудовая семья: муж — токарь одного из таллинских заводов, жена — закройщица швейного комбината, пожилая женщина рядом со мной оказалась матерью закройщицы и тещей токаря, мальчуганы — учениками первого и второго класса. У молодой трудовой семьи, навещавшей родителей токаря, послезавтра кончался отпуск.
А мой отпуск кончается на следующей неделе, — сказал я, и вскоре мы нашли общий язык.
— Дядя, — поинтересовался один из мальчуганов, — а почему у вас глаз такой?
— Я взглянул в зеркальце над головой токаря — под левым глазом у меня красовался синяк. Многое стало мне понятно, в частности то, почему никто не хотел остановить машину.
Токарь, которого звали Калев, понимающе усмехнулся:
— Бывает.
Он включил радио, из приемника полилась спокойная ритмичная музыка.
Закройщица — ее звали Вальве — обернувшись, бросила на меня иронический, но отнюдь не осуждающий взгляд.
За окнами шел мелкий дождь, а здесь было уютно, тепло, сухо, было ощущение безопасности. Я так отогрелся, что решил все рассказать этим славным людям, да и не мог я больше молчать, я был переполнен до краев. Но так как, честно говоря, я не слишком много помнил, так как я впервые в жизни пребывал в состоянии похмелья, рассказ мой вышел отрывочным, рыхлым, сбивчивым; кроме того, я с изумлением заметил, что стараюсь создать у слушателей благоприятное мнение о себе, предстать перед ними этаким удальцом, может быть, даже бесшабашно-богемным удальцом. Мне было известно из жизненного опыта, что к людям, производящим богемное впечатление, обычно относятся с симпатией, даже если они находятся в наипошлейшем похмелье и под глазом у них здоровенный фингал.
— Все началось с того, — сказал я, — что поехал я в Поркуни…
Я рассказывал, меня слушали.
Рассказывал, как приехал Корелли, и Оскар, и Сассияан. Почему-то Фатьму, раньше чем успел сообразить, что боговорить дальше, назвал своей женой.
— Знаете, она на редкость самостоятельная молодая особа. Я знал только, что она днем раньше отправилась в турне, больше она ничего не удосужилась мне сообщить, и, встретившись в Поркуни, мы оба были приятно удивлены, скажите на милость, какие приятные люди, не пофлиртовать ли нам…
— Как зовут вашу супругу? — спросила Вальве.
— Это неважно, — отпарировал я с улыбкой и продолжал заливать. Ничего не поделаешь, раз начал, приходится дуть дальше в том же духе. Да и заливал ли я? Это была лебединая песня, завершающая мою грустную, правдивую и непритязательную историю, это был один из возможных вариантов того, что вполне свободно могло бы произойти со мной при чуть по-другому сложившихся обстоятельствах, это было так же возможно и реально, как женитьба всех мужчин на героинях первых романов, на тех девушках, которых мы провожали домой со школьных вечеров, едва касаясь их локтя одеревеневшими пальцами, которым мы, топчась возле подъезда, болтали с идиотским выражением лица и трепещущим сердцем милые глупости и которых много лет спустя мы вдруг видим в необъяснимо волнующих, страстных снах… Да и намного ли я умнее ученика со школьного вечера во всей этой истории с Фатьмой? Ко всему прочему, как уже известно внимательному читателю, я далеко не все помнил, ибо ведь — это я знал и это слышал еще один человек — я произнес контрслова, так что вместо пробелов мне приходилось подкидывать что-нибудь совсем новенькое. Но где и с кем я ввязался в драку, драку, драку — я иронически подчеркнул это слово, подражая Куно Корелли, — хоть убей, я не помнил. Надо полагать, синяк под глазом пришелся не по вкусу моей прелестной даме, наверное так, иначе она не бросила бы меня за здорово живешь. Сладко было заливать — горько было заливать. В дороге люди любят рассказывать о себе всякие истории.