Слишком многое было завязано на ее чародействе. Князь ждал зелья приворотного, княжну литовскую сыну своему сватал, замирения хотел. Колдовством и волхвованием приручить ворога решил, породниться думал. Время выиграть желал, державу укрепить. От помощи Рогнеды, силы ее ведовской, все зависело. Но погибла бабушка, а я не знала еще тогда заговоров последних, ее ждала.
Что потом началось! Оружники хутор спалили, всех жителей высекли, на княжий двор согнали. Князь литовский сватов прочь вышиб, на Русь войной пошел. Ворвались крестоносцы, взяли Псков и Углич. Разорили дотла Суздаль, а людей в полон угнали. В плаче и страданиях содрогнулась земля Русская, слезами горькими умылась. Князь с сыновьями и дружиной погиб в сече кровавой, никого в живых не осталось. Мы с мамой бежали на север. Там в скитах вьюжных, на берегу моря Студеного прятались. Где и состарились, провожая супругов-рыбарей в путину, да на зверя морского. А ведь мама любушкой у князя жила, и сын его младшенький мне завещан был. Как думаешь, велика вина молодца Василия?
– Не знаю, – Светлана с испугом и удивлением слушала откровения кудесницы. – Но почему кара такая страшная?
– Страшная? – поразилась Алёна. – Я всему мужскому роду тридцать лет жизни оставила! И то, из-за неразумности его, глупой и бессмысленной лихости. Кто, по-твоему, должен был ответить за все случившееся? – ее глаза жгли бешеным пламенем. – За гибель и мучения, обесчещенных женщин, распятых детей? Кто должен был взять на себя плач и кровь полоняников, сожженных младенцев?
– Я не знаю, – потупилась Светлана. И слезы закапали, побежали тонкими ручьями.
– Ты ничего не знаешь! Будущего не видишь! Зачем тебе цветок, зачем сила колдовская, если ты к этому не готова? Не по себе дерево рубишь!
Светлана заплакала сильней. Мокрое исстрадавшееся лицо с мольбой смотрело в горящие глаза, пытаясь найти в них хотя бы частицу сострадания.
– Мне не нужен цветок, не нужна сила колдовская! Я хочу спасти моего мужа!
– Ладно, красавица! – тон девушки смягчился, в голосе скользнули теплые нотки. – Я помогу тебе в обмен на цветок полуночный. – Будет у тебя и сила колдовская и волшебное очарование. С мужа твоего снимается проклятие старинное. Останется живым и здоровым, проживете с ним долго и счастливо. Но этого мало…
– Что еще? – лицо заливало слезами. Мокрая пелена стояла перед глазами. – Что еще нужно вам, кроме цветка?
– За все содеянное необходима искупительная жертва. Невинная, как агнец Божий! Род Василия должен прекратиться навсегда!
– Как? – Светлана не понимала. В мыслях билась радостная мысль: – Вадим останется жив! Значит, не зря она приняла мучения, преодолела все невзгоды, справилась со своими страхами, добилась его исцеления. И теперь они будут жить долго и счастливо! Она улыбнулась сквозь слезы: – Какая жертва?
– Кроме цветка ты отдашь мне ребенка. Он просто родится мертвым. И этим кончится заклятье!
До Светланы очень медленно, как в страшном тягучем тумане доходил смысл произнесенных Алёной слов. Еще не веря жутким пророчествам, она в безумном отчаянном смятении закричала срывающимся голосом:
– Нет! Не отдам сына!.. За что ты со мной так?
– А никто тебя не спрашивает. Ведь этот цветок муж твой сорвать должен был. Тогда и жертва не нужна. А раз так получилось, то по-другому никак!
Светлана в исступленной безысходности каталась у ее ног, вымаливая прощение своему будущему ребенку. Билась головой о плетень, заламывала руки, с печалью и тоской глядя в глаза Алёны.
– Не надо расстраиваться, голубка! Вспомни, какая судьба ему уготована была? Будут дети у тебя. Только девицы одни. А чтоб ты успокоиться могла, я до родов с тобой буду, – она коснулась лица, и Светлана почувствовала, как что-то раскаленное и тягучее, будто воск, входит в нее, растворяясь, сливаясь с ее собственной сущностью. Перед глазами загорелись яркие вспышки, небо опрокинулось на землю, дрожащая судорога пробежала по телу. Жуткий звериный вой и крики первых петухов – последнее, что услышала она. Голова запрокинулась назад, тело изогнулось, волосы разметались по земле, и Светлана провалилась в долгий глубокий обморок.
* * * * *
Яркая, кроваво-красная заря поднималась с восточного направления. День обещал быть ветреным и жарким. Багровый край раскаленного солнечного диска чуть показался над горизонтом, высвечивая кучевые облака блестящей розовой каймой. Умытые растения разносили благоухание пыльцы, пчелы уже вовсю трудились, погружая острые хоботки в радужные цветочные рыльца. Щебет птиц и радостное гудение насекомых нарастали с каждой минутой, принося в мир знамение нового летнего дня. Утренний ветерок чистыми волнами доносил дыхание леса. Жаворонки звенели высоко в небесах, резвились, кувыркались в бескрайнем синем просторе. Вся природа ликующе и весело просыпалась ото сна, стряхивала наваждение ночи и коварство грозовых ливней, плутовство назойливых вязких туманов.
Инок Варфоломей беспечно шагал пыльной тропинкой, обходя берег затянутого ряской пруда. Радуясь ослепительной идиллии природы, светлыми глазами вглядывался в далекую синеву небес. Ощущение покоя и блаженное счастливое настроение не оставляли его. Страшная бурная молодость, жуткая бессмысленная гибель жены и сына остались далеко позади, лишь изредка напоминая о себе острой щемящей болью. В такие минуты глубокая молитва спасала от хандры и уныния. За годы, проведенные в монастыре, он научился постом и тяжелой работой отвлекать себя от ненужных воспоминаний, посвящать все мысли и душевные устремления нестяжательному искреннему служению.
Трудно и невыносимо было поначалу. Внутренний протест и неприятие монашеского устава подавлял немалым усилием воли, сердцем понимая, что не осталось другого пути. Терпеть, не падать духом помогали братья, с удивительным теплом и радушием принявшие его в монастырскую семью. Плоть сокрушалась непосильным трудом, тело дошло до изнеможения, постная пища казалась отвратительной. Вода и черствые опресноки долгое время составляли его рацион. В редкие праздники ложка подсолнечного масла, да мера свежих лесных ягод оживляли скудный стол. Так назначил игумен Нафанаил – наместник Свято-Успенского мужского монастыря, что каменными стенами и золочеными куполами широко раскинулся в Красных Сопках.
Когда Варфоломей, тогда еще Михаил Бойков, бывший грозой красноярских коммерсантов и известным криминальным авторитетом, пришел к нему на поклон и в полном глубоком раскаянии попросился в монастырь отрекаясь от всего мирского, Нафанаил долго раздумывал. Дал испытательный годовой срок, не вполне веря, что молодой, надломленный судьбой парень сможет выдержать монашеское служение. Наместнику нравилась его открытая простота и глубокое душевное покаяние. На затянувшейся мучительной исповеди тот рассказал ему о своих тяжких поступках и похождениях. Дрожащим голосом, не сдерживая горьких очистительных слез, Михаил отрешался прошлого, твердо клянясь не сходить больше с пути праведного, до конца жизни посвящая себя и все помышления Господу. И отпустил грехи Нафанаил, видя глубину раскаяния отрока. Назначил епитимью суровую и строгую, отлучив от общего монастырского стола.
Целый год послушник работал в каменоломне, обтесывая гранитные глыбы для ремонта монастырских стен, на невыносимом солнцепеке обрабатывал землю в полях. Долгими зимними вечерами ухаживал за скотиной, убирал снег, рубил полыньи на реке, до конца выстаивая утренние и вечерние службы, всенощные литургии, не имея и минуты покоя. Краткий ночной сон не ослаблял нарастающую усталость. Вскоре и ходить стало тяжело, настолько силы телесные оставили его. Но глаза горели, непрестанная внутренняя молитва укрепляла дух, очищала сердце, не позволяя вернуться грозной памяти. Игумен, видя его старания и упорство, смягчил испытание. Перевел на кухню, разрешил вкушение пищи вместе с братией. Михаил чувствовал, как благодарно трепещет душа, как причащается он Духа Святого, как все вокруг расцветает невыразимо прекрасными тонами. Как люди, все великолепие вокруг раскрываются навстречу тонкими ослепительными изображениями, в коих живет лишь верность и доброта. Странно, но все искаженное, злое куда-то исчезло, он его просто не замечал, находясь в упоительно сладостном расположении. Братия и старцы предупреждали о прелестности неземной эйфории, говорили, что это лишь первая ступень к правильному монастырскому житию. Он чутко внимал сведущим монахам, старался придерживаться мудрых советов, посвящая досуг чтению святых книг и молитвенным песнопениям.