М-м-м, это уже выглядит вкусно!
А где тут у нас соль?
Как жалко, что она обычная, мелкая, а не грубого помола. Зато есть мельница с черным перцем, а это уже полдела. Не спеша, почти медитативно я щедро посыпаю мясо со всех сторон, втирая специи мягким нажатием пальцев.
Это не просто готовка, не просто обсыпка – это особый ритуал. Словно чувствуя мелкие частички соли и перца пальцами, я общаюсь с мясом, отдавая дань его прекраснейшеству и обещая вложить душу в готовку.
А пока стейки прогреваются до комнатной температуры хотя бы чуть-чуть, я перемещаюсь к чугунной сковороде. Ставлю ее на максимальную степень нагрева и плескаю туда оливковое масло. Оно густое и ошеломительно пахнет травой и солнцем.
Я включаю вытяжку, и она сначала шумит возмущенно и громко, словно просыпаясь от долгого сна, а потом переходит на равномерный рокот.
Пока сковорода раскаляется, ищу чеснок. Ну же, где ты? Александр, не подведи! Понимаю, что тимьяна и розмарина мне здесь не видать, но чесночок-то быть обязан.
И я нахожу головку в холодильнике в боковой полке. Вот дает! Нашел где спрятать.
Беру четыре зубчика, режу их вдоль и откладываю в сторону. А когда масло начинает слегка дымиться и шипеть, я щипцами выкладываю стейки на раскаленную поверхность.
Яростный и громкий звук шипения мяса заполняет кухню, но для меня это лучшая музыка на свете. Любимая симфония, от которой я на секунду прикрываю глаза, чтобы услышать каждую нотку.
Слышу, как злое шипение сменяется веселым потрескиванием, и, улыбаясь, открываю глаза. Приветствую корочку, что рождается в этот миг.
Столб ароматного пара поднимается к вытяжке, и я с наслаждением втягиваю его в себя.
Я не двигаю и не прижимаю мясо. Идеальные две с половиной минуты, засеченные на кухонных часах на стене, – и я привычным и ловким движением переворачиваю каждый стейк.
Вторая сторона встречается с разогретым чугуном с таким же громким и одобрительным шипением. Еще две с половиной минуты чистого наслаждения процессом, запахом, звуками.
А потом убавляю огонь. В сковороду отправляется небольшой кусок сливочного масла. Я обожаю этот момент, когда оно пенится, топится и меняет свой цвет на ореховый.
Самое время чесноку присоединиться к нашей кулинарной феерии. И тут же масло приветственно шипит чесноку, а воздух наполняется смолистой чесночной симфонией.
Я беру сковороду за ручку, наклоняю ее так, чтобы собрать масло у края. Ложкой поливаю жидким золотом каждый стейк. Кипящее масло, попадая на мясо, проникает в каждую пору, насыщая волокна ароматом чеснока.
Это мой любовный штрих, финал, последняя нота.
Выключаю плиту.
Я не нахожу здесь кулинарной бумаги и использую решетку из духовки, а под нее подставляю другую деревянную доску, чтобы дать мясу «отдохнуть».
Это самый важный этап – когда напрягшиеся от жара волокна мяса расслабляются и соки, ушедшие в центр, равномерно распределяются по всему стейку.
Прервать этот покой значило бы получить на тарелке сухую подошву, а не сочный стейк.
Я стою и смотрю на свое творение. На идеальную грубую корочку, из-под которой проступает розовый сочный срез. Воздух густой и вкусный, пахнущий жареным мясом, чесноком и… домом. Таким домом, которого у меня никогда не было.
Даже в аду можно найти кусочек рая, если он пахнет правильно приготовленным стейком.
Я вижу свое улыбающееся отражение в окне, а потом вижу его – Александра. Он наблюдает за мной.
Глава 19
Отражение в стекле размытое, но его силуэт я вижу весьма отчетливо. Высокий, мощный, голый.
По крайней мере до пояса точно, а что ниже – прикрывает кухонный остров в отражении. Повернуться и убедиться в степени оголенности совсем не хочется, потому что… Потому что…
Потому что кто знает, что тогда.
Он стоит, сложив руки на груди. Сколько времени он там провел? Видел ли он, как я впала в кулинарный транс? Как шептала ножам комплименты? Как улыбалась шипящему маслу?
Перевожу взгляд на свое растрепанное отражение – распущенные волосы, спортивную одежду на обычной фигуре. По сравнению с ним я весьма посредственная, уже не говоря о том, что ни в кого не перекидываюсь на досуге.
Я резко оборачиваюсь, прижимая к груди щипцы, – а он уже сидит за островом на высоком стуле. Руки лежат так, словно только и ждут, чтобы между ними поставили тарелку.
Его взгляд прикован к стейкам на решетке, и я застаю момент, когда его горло срабатывает в нервном, голодном сглатывании.
В его глазах нет зверя, как раньше. Но темные круги под ними и впавшие щеки буквально кричат об усталости и физическом истощении. А еще я чувствую его невероятное изумление.