– Тогда придётся постараться, чтобы я признал тебя своим господином.
Не оборачиваясь, я оставил его исходить желчью и бессильной яростью. В свои двадцать Дем считал себя взрослым опытным мужем, хоть и не участвовал ни в одном сражении. Чувствовал, что лорд не воспринимает его всерьёз, злился и видел во мне главного соперника.
Ничего, это пройдёт.
Всё когда-нибудь закончится.
***
Моя спальня расположилась на самом верху восточной башни – здесь свежо и обзор на город хороший. Главное подальше от придворной возни и лоснящихся рож аристократов.
В этом замке я сделал свои первые шаги, но он так и не стал мне домом. Под каменными сводами я всегда был чужим, а стены давили и высасывали жизнь – потому и хотелось нестись прочь, как семя, гонимое ветром.
Сколько себя помню, я всегда любил сбегать и бродить по городу, ввязываясь в драки с местными мальчишками – сыновьями булочников, рыбаков и сапожников. Некоторые из них стали мне добрыми друзьями, с которыми я был не прочь пропустить по кружке эля в таверне старины Эда. А то и кулаки почесать.
Но скоро побеги в город перестали волновать кровь, и тогда я начал уходить в горы, прихватив из конюшен свою лошадь. Бродил там подолгу, и с каждым разом отлучки удлинялись – это доводило наставников до обморока, а отца – до белого каления. Но ни выговоры, ни розги, ни попытки запереть под замок не могли успокоить мой дух. С неодолимой силой меня тянули нехоженые тропы и глубокие ущелья, а каменные исполины звали, стоило закрыть глаза.
Раздумья прервал громкий стук в дверь.
– Ты даже не навестил меня! – полетело звонкое обвинение, как пущенный из пращи камень.
– И без того дел было по горло, – ответил не слишком вежливо и посторонился, впуская нежданную гостью.
Мейра по-хозяйски ворвалась в спальню и закружила по ней, как соколица. Эта женщина была красива той классической красотой, которую воспевали поэты – аристократически бледная кожа, высокий лоб, глаза василькового цвета под крутым изгибом бровей, маленький нос. Нижняя губа была полнее верхней, поэтому иногда казалось, что она её специально выпячивает, капризничая.
Я против воли засмотрелся на рот, который с жаром целовал, о котором мечтал когда-то. А она вдруг брезгливо скривилась, растеряв половину своей прелести.
– Я знала, знаала… Я давно подозревала, что у тебя кто-то есть!
Я закатил глаза и измученно вздохнул.
– Только не надо сцен, – от женской ревности у меня начинали болеть зубы и трещать голова.
– Ах, вот как? – голос женщины взметнулся на октаву выше. Она замерла передо мной, вытянувшись в струну и сжав руки в кулаки. – Только не говори, что хочешь избавиться от меня.
– Я слишком устал, Мейра. Спать хочу.
Да, сейчас это моё самое главное желание. Хотел бы – сам пришёл. Только больше не тянуло в её комнату, в объятья холёных белых рук.
Мейра тряхнула головой, рассыпав по плечам золотистые кудри. Она была одета в неприметный серый плащ, но под ним – я успел заметить – скрывалась кружевная сорочка.
– Раньше ты таким не был, Ренн.
– Раньше – это раньше, – произнёс чуть жёстче, чем хотел. – Тебе лучше уйти, двор и так полнится слухами о нашей связи. Поторопись, пока твоя репутация не погибла окончательно. Твой папенька расстроится.
Мейра оскорблённо отвернулась. Прошагала к окну и замерла перед свечой. Повела ладонью над пламенем – свет ласково окутал тонкое запястье с двумя выпирающими косточками. И руки нежные, мягкие, не знавшие работы.
– Какой же ты сухарь. Жёсткий, бесчувственный, – завела привычную песню. – Я пришла к тебе среди ночи, рассчитывая на другой приём, а ты, значит, хочешь меня выгнать?
Наверное, ещё недавно я бы обрадовался её приходу, но теперь внутри что-то переломилось. Не хотелось касаться мягких губ, дышать её запахом и перебирать мягкие локоны.
Потому что золото – это не раскалённая медь.
– Тебя в дверь выгонишь, так ты в окно залезешь.
– Ну, прости, Зверь… – Мейра пропустила мимо ушей обидную реплику. – Просто я… погорячилась, – мурлыкнула примирительно и шагнула ко мне. – Ты же меня знаешь.
Я вздохнул и мотнул головой.
– Пора заканчивать, Мейра. Лучше скажу тебе об этом сейчас, честно, без притворства.
Потому что лгать и пользоваться ей было противно. Мы стали чужими уже давно, шагали в разные стороны, но всё равно продолжали цепляться друг за друга. А сейчас совсем отгорело. Внутри ничего не дрожит и не сворачивается тугим комком, когда она близко. Когда смотрит, запрокинув голову и обнажив молочно-белую шею.