– Я не достойна такой чести, отец, – я опустила глаза в пол, чтобы скрыть истинные чувства. Не хотелось, чтобы он видел горечь, ему не понять моих печалей. А стоит хоть заикнуться, так сочтёт неблагодарной и будет ворчать ещё полночи.
– Мала ещё что-то понимать, – фыркнул он. – Пройдёт много лет, прежде, чем это случится. Ты успеешь повзрослеть. Или думаешь, Этера всегда была такой, как сейчас? Только став Верховной жрицей, она выросла над собой и окрепла духом, стала по-настоящему достойной этой нелёгкой ноши.
Он говорил, нахмурившись, и глубокая морщина разделила лоб на две половины. Во взгляде промелькнул отблеск какого-то странного чувства, которое отец сразу задавил – посмотрел на меня сурово и выжидательно.
А я знала, зачем ему нужно родство с Верховной. Это ещё больше вознесёт и обогатит нашу семью, в особенности – отца. Но не драгоценности и золото нужны ему, его самолюбие греет власть, влияние и слава. О, как горят его глаза, когда он произносит речь перед людьми, а те слушают, открыв рты! Благоговеют, молятся на него. Сколько огня в нём в такие моменты.
Но они туманят твой взор, отец. Разве ты не видишь? На это ты разменял собственную дочь.
– Я не чувствую в себе… склонности к этому. Мне не стать хорошей жрицей.
Ну, вот. Произнесла. Теперь готовься к буре, Рамона.
Отец подскочил на ноги и стал мерить шагами комнату, бросая на меня колкие, как льдинки, взгляды.
– Что тебе ещё надо?! У тебя есть всё, о чём другие мечтать не смеют, а ты артачишься, как горная коза. Мечтаешь бегать и скакать, как дурочка, песни петь, с парнями обжиматься?
Его слова резали по живому, и я крепче сжала зубы. Отец подошёл и склонился надо мной, словно хотел вскрыть череп и заглянуть в мысли.
– Что я упустил в твоём воспитании? Что проглядел?
– Ты же знаешь, что я никогда…
– Молчи! – он покачал кулаком у моего лица. – Каждое твоё слово, каждый взгляд сквозят упрямством и неуважением. Я предлагаю тебе блестящее будущее, пост, о котором грезят твои сёстры-жрицы, а ты-ы-ы…
Он устало потёр ладонями лицо.
– За что горы наградили меня такой бестолковой дочерью? Если бы я так хорошо не знал твою мать, то подумал бы, что она нагуляла тебя с каким–нибудь лестрийцем! – воскликнул в сердцах.
А меня подбросило, как на пружине.
– Не трогай маму!
Мой голос зазвенел и эхом отразился от каменных стен. Мы стояли друг против друга, пыхтя, как быки, и кусали губы. Упрямством я пошла в него, только отец этого не замечал.
– Это она тебя избаловала. Да живёт её душа вечно, – поняв, что сказал лишнее, он отвернулся. – Хватит, набегалась. На исходе лета Этера всерьёз возьмётся за тебя, а там и посвящение не за горами.
– Я не хочу!
– Захочешь! – отрезал и вылетел вон, хлопнув дверью так, что показалось – гора застонала.
Ноги подогнулись, и я рухнула на кровать, спрятав лицо в ладонях.
Время моё на исходе. Я встречу своё двадцатилетие золотой осенью, когда клёны оденутся в алое, а ручьи по утрам начнут покрываться тонкой корочкой льда. Тогда отцветёт вереск на горных склонах, ягоды калины нальются соком, и ночами ветер будет выть, как бездомный пёс, предчувствуя скорую зиму.
Если сейчас мне спускают некоторые вольности, закрывают глаза на дерзкий нрав, то потом клетка окончательно захлопнется.
Ночью я не могла уснуть.
Голова пухла от мыслей и образов – я думала о своём будущем, о Реннейре, о том, что судьба непостижимым образом столкнула нас вместе, чтобы потом развести. И сегодняшний разговор в купальне, а потом слова отца сильней растревожили душу.
Я пыталась представить, какой была матушка Этера в юности. Такой же холодной и бессердечной, как сейчас? Или она чем-то напоминала отцу меня саму, ведь недаром он произнёс те странные слова.
А другие сёстры, что уже прошли посвящение? Возможно, я просто себя накручиваю и выдумываю страшилки, но мне казалось, что жриц будто подменяли – они становились холодными и отрешёнными, а глаза переставали гореть. Я ведь помнила, какими эти девушки были раньше! Почему они словно отгородились высокой каменной стеной от всего мира?
И почему суть этого обряда тщательно скрывается? Чем больше я об этом думала, тем беспокойней становилось на душе. Все мы боимся неизвестности – это как смотреть в тёмную бездну под ногами, не зная, что там прячется.
Одни вопросы без ответов.
Я тихо встала, – всё равно сна никакого, – и накинула шаль. Тяжелая, из тёмно-бордовой шерсти, она досталась мне от матери. Порой казалось, что это её нежные руки обнимают меня за плечи.