– Я не хочу принимать участие в этом варварском ритуале, – рука сама потянулась к очелью и сдёрнула украшение с головы. – И я сложу с себя сан жрицы, если понадобится.
На несколько мгновений Матушка Этера опешила от моей дерзости. А я глядела с вызовом в тёмные глаза, на дне которых медленно разгорался гнев.
– Ты не посмеешь, – прошипела она и перехватила мою кисть. Сжала так, что захотелось вскрикнуть. – Надень обратно. Немедленно!
– Я не стану, – упрямо мотнула головой. – Вы не можете меня заставить.
– Не могу? – от ядовитого мёда в голосе по спине прокатились мурашки. – Девочка, ты плохо меня знаешь.
Мы сверлили друг друга взглядами, и с каждым мигом я чувствовала, как меня всё сильней тянет к земле. Что я гнусь, как дерево под бурей, а воля к сопротивлению тает, как воск.
– А вот я тебя знаю достаточно хорошо.
И взгляд – многозначительный. Долгий. Выворачивающий внутренности, обнажающий тайные мысли.
Я сжала зубы так, что заболела челюсть. Не отводить глаз, не показывать страха…
– Знаете. И потому позвольте мне не участвовать в ритуале.
Матушка Этера отпустила руку, и я потёрла ноющее запястье.
– Не позволю. А будешь спорить, и все узнают твой секрет.
Я видела горные обвалы. Слышала оглушительный скрежет камней. Видела, как сходит лавина, сметая по пути всё живое, и сейчас этот ужас развернулся в моей голове. Мурашки понеслись по коже, приподнимая крохотные волоски.
Не может быть… Просто не может! Неужели Верховная каким-то образом узнала обо мне и Ренне?
Казалось, в углах святилища скалят зубы уродливые подгорные духи. Тянут ко мне острые когти, норовя сорвать одежду и утащить в немыслимые глубины. Вытянуть душу, сожрать тело. Воцарилась такая тишина, что я услышала отчаянный стук собственного сердца.
– Вы лжёте.
– Не лгу. Знаешь ведь, что не лгу.
Она расправила юбку и подошла к алтарю. Упёрлась в него ладонями, так, будто на плечи водрузили гранитную плиту.
– За каждую ошибку рано или поздно придётся расплачиваться. И ладно, если тебе. Но если платить придётся кому-то, кто тебе близок, дорог? Обидно и больно, не так ли? Вижу, теперь ты понимаешь. Ты всегда была умной девочкой. Ну же, не разочаровывай меня.
Вкрадчивый голос проникал в самое моё естество, терзал, превращая в ошмётки. Кровь пульсировала в глазах, отчего пространство вокруг заволокло мутным туманом.
– Не противься, не делай хуже.
Так хотелось возразить, защитить себя и всё то, что я так бережно хранила, но силы и выдержка покинули меня. От озноба застучали зубы.
– Иди, Рамона. Не искушай судьбу, – молвила Верховная устало. – И поверь, Ольд не достоин твоей жалости. Если бы ты оказалась на его месте, он первый бросил бы в тебя камень.
Я сглотнула вязкую слюну, бросила взгляд на очелье, которое сжимала в руке. Кровавый камень налился алым светом, горел так, что стало больно глазам.
Не говоря ни слова, не помня себя и почти ничего не видя, я двинулась к выходу. Ноги подгибались – я едва не врезалась в стену. Страх гнал прочь, мысли путались, и я отчаянно искала опору внутри себя – и не находила. Она треснула под несгибаемым авторитетом и властностью Верховной.
Матерь Гор… Милостивая, что же со мной будет?
А дальше всё завертелось, закружилось, смазалось пятном. Мгновение назад, казалось, я стояла перед зеркалом, надевая жреческое платье. Водила пальцами по розовым отметинам на шее – следам страсти, что оставил на мне Зверь-из-Ущелья.
Теперь их надёжно прятал высокий ворот.
В пещере под горой тускло горели светильники, журчала подземная река, а вот камни молчали, предчувствуя недоброе. Не сияли огоньки цинний на потолке. В этой зале я ещё не была, и теперь понимаю, почему. Много лет у нас не было повода кого-то карать, а это место для того и предназначалось.
Я вошла едва ли не последней, дрожала, как осиновый лист. Зубы отбивали дробь, по спине, несмотря на царящий холод, катился пот.
Ольда, бледного, как смерть, поместили в центр шестигранника, в хрустальную клетку из голубого берилла. Он то озирался затравленно, то стискивал прутья – острые грани ранили пальцы, и кровь стекала по прозрачному камню тонкими ручейками.
Жутко было видеть гордого и властного мужчину таким. Среди девяти старейшин он был негласным лидером, причём, довольно молодым. Ему едва минуло сорок – время не добавило ни седин, ни дряблости. Подтянутое тело с могучими плечами и сильными руками, упрямый подбородок, низкий уверенный голос. Пожалуй, ему было, чем очаровать лестрийку.
– Роран! – вцепившись в прутья и раня ладони об острые грани, закричал Ольд. – Роран, предатель! Я ведь считал тебя другом!
Мужчина бросался на решётку грудью, тщетно пытаясь разбить бериллиевую тюрьму. Но все его крики, все мольбы разбивались о бесстрастное лицо отца. Тот будто превратился в статую, но, кто знает, какие мысли на самом деле бродили в его голове.
– За что?! За что?! Не смейте! Вы не имеете права отбирать мой Дар!
– Ты его недостоин, – обронил отец и отошёл на шаг, к остальным старейшинам. Они стояли ровным рядом, опрокинув на головы капюшоны – просто духи возмездия во плоти. Судят своего товарища так, будто никогда даже мыслей греховных не допускали – и от этого было мерзко.
А на меня вдруг обрушилось понимание – что, если мой родной, мой холодный, но всё равно любимый отец, завидовал Ольду. Ведь к нему прислушивались больше, а отец всегда был слишком честолюбив.
И теперь, когда Ольд будет подвергнут суровому наказанию, когда его имя покроет несмываемый позор, фигура отца выдвинется вперёд. Не этого ли он хотел, когда отправлял людей шпионить за бывшим другом?
Перед глазами на миг встала пелена, и я поспешила её сморгнуть. Казалось, я влезла в шкуру наказуемого и чувствую его боль и отчаянье. Видела себя в клетке – с обезумевшим взглядом и всклокоченными волосами, я рвалась на волю, как птица, и кричала, кричала, кричала!
Голова кружилась, перед глазами плясали пятна. Руки отказывались повиноваться, когда Верховная сунула мне ритуальный нож из кровавого камня.
– Туда встань, – указала на блёкло горящую хрустальную плиту.
Она знает мой секрет… Знает… Знает!.. Но по какой-то причине молчит, ждёт подходящего момента, чтобы обличить меня. Я у неё на крючке.
Осознав это, я почувствовала жгучий прилив ненависти к матушке Этере и представила, как лезвие ножа врезается прямо между лопаток. Эта мысль меня испугала – я никому и никогда не желала смерти.
Кроме меня и Верховной здесь были ещё четыре жрицы, среди них Инира, которую я заменила в храме у Извилистой, и Лаара. Последняя окинула меня осуждающим взглядом и отвернулась. Что ж, если я ей неприятна, пусть не глядит. А вот Инира, похоже, нервничала, как и я. Наши взгляды на миг встретились, случился безмолвный разговор. Сейчас я не узнавала ту девушку, которая вечно путала серёжки, и с которой мы беззаботно болтали, сидя за одним столом в трапезной.
Теперь разделим не только пищу, но и карающий ритуал.
– Ольд из дома Серого Камня, – начал пожилой старейшина, и в голосе прозвучало мрачное торжество. – Ты совершил преступление против крови искателей, и ты приговариваешься к изъятию Дара.
– Да будет так, – хором подтвердили остальные.
– Лицемеры! – Ольд забился в клетке, как птица с подрезанными крыльями. – Грязные лицемеры, будьте вы прокляты на веки вечные! И дети ваши, и внуки!
Слова проклятья прогремели под сводами залы, тревожно загудели камни. Среди присутствующих пронёсся ропот.
– Эти слова не имеют силы, – возразил отец. – Приступайте.
Я не могла смотреть на него. От мысли о том, что родитель послал соглядатаев за собственным другом, ранила душу. Даже если им двигали только благие цели, а не желание подвинуть неугодного, это его не оправдывает. Это просто низко.