Саманта сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Она видела это. Видела, как отец, этот столп общества, этот уважаемый психотерапевт, сидит напротив искалеченного парня и не лечит его, а методично, слово за словом, вбивает в его истерзанную душу гвозди отчаяния.
- Они смотрят на тебя с жалостью, да? - продолжал отец, его тон стал ниже, интимнее, словно он делился грязным секретом. - Они видят не тебя, а твое кресло. Твою слабость. Но знаешь, Джон, есть один способ заставить их увидеть тебя. Один-единственный способ стать свободным. По-настоящему свободным. Сделать шаг туда, куда твое тело тебя никогда не пустит.
Молчание. Тягучее, наполненное предсмертной тоской.
- Вы говорите о... - прошептал Джон, и в его голосе был ужас и последняя, отчаянная надежда.
- Я говорю о выборе, которого у тебя никогда не было, - отрезал отец. - О последнем акте воли. О прыжке. Представь это, Джон. Один миг полета. И вся боль, вся жалость, вся эта клетка - все исчезнет. Разве это не прекрасно?
Саманта отшатнулась от магнитофона, задыхаясь. Воздуха не хватало. Стены комнаты сжимались вокруг нее, превращаясь в склеп.
Это не было подталкиванием. Это было убийство. Идеально спланированное, хладнокровное убийство чужими руками. Отец не просто наблюдал, как Джон идет к краю. Он сам вымостил ему эту дорогу, усыпал ее битым стеклом ложной надежды и подтолкнул в спину.
Зачем?
Вопрос взорвался в ее голове, оглушая, разрывая сознание на части. Зачем ему это было нужно? Какую чудовищную, извращенную цель он преследовал? Смерть несчастного, никому не нужного инвалида… Что она могла ему дать?
Внезапно ледяное озарение пронзило ее насквозь. Она вспомнила взгляд отца, когда он говорил о своих пациентах. Не сочувствие. Не желание помочь. А голод. Хищный, ненасытный голод исследователя, наблюдающего за агонией подопытного животного.
Он не лечил их. Он ставил эксперименты. Он играл в Бога, ломая души, чтобы посмотреть, что внутри. Джон был лишь очередной лабораторной крысой в его дьявольской игре.
И тут же пришла вторая, еще более страшная мысль.
Если он сделал это с Джоном… на что еще он способен? Кто был до него? И кто будет после? Лео... Кристиан... Кто ещё находится там....
Она знала, что теперь есть только один путь. Нырнуть в эту тьму. Разорвать паутину лжи, которую сплел ее собственный отец. И неважно, что она найдет на дне этой бездны. Даже если там окажется ее собственная смерть.
Глава 16
Доктор Алан Гроссман 20 лет назад
Ночь вцепилась в город своими чернильными когтями. Дождь, холодный и безжалостный, хлестал по стеклам, словно пытался выбить их, добраться до двух фигур, застывших в полумраке кабинета. Здесь, в стерильной тишине застарелым страхом и еще свежим деревом.
Доктор Алан Гроссман стоял у панорамного окна, глядя на размытые огни внизу. Его силуэт, вырезанный из тьмы, был неподвижен и напряжен. В отражении мелькали жесткая линия подбородка и глаза, в которых плескался ледяной огонь фанатизма. Столько лет. Долгих, мучительных лет он ждал этой ночи!
- Время пришло, Стивен, - его голос был тихим, но резал воздух, как скальпель. В нем не было вопроса, лишь констатация неизбежного.
Стивен Морган, осунувшийся, с пергаментной кожей и дрожащими пальцами, вскочил с кресла. Он обхватил себя руками, словно пытаясь удержать рассыпающееся на части тело.
- Ты сошел с ума, Алан! Мы же договорились… Мы похоронили это! Сожгли все записи, уничтожили образцы. Мы поклялись!
Психиатр медленно обернулся. Легкая, почти снисходительная улыбка тронула его губы.
- Клятвы? Клятвы - для детей и трусов, Стивен. А мы с тобой - боги. Мы стояли на пороге величайшего открытия в истории человечества. Мы могли бы искоренить слабость, страх, саму суть человеческого несовершенства. И ты предлагал мне забыть об этом? Закопать ключ к эволюции под грудой моральных предрассудков?
- Это не эволюция! Это чудовищно! - Морган задыхался, его голос срывался на хриплый шепот. - Мы говорим о человеке, Алан! О живой душе! Наши эксперименты незаконны, они бесчеловечны! Если хоть что-то… хоть малейшая деталь пойдет не так, нас не просто посадят. Нас сотрут в порошок, вычеркнут из истории, а наши имена станут синонимом монстров!
Гроссман сделал шаг к нему. Его движения были плавными, гипнотизирующими. Он излучал такую сокрушительную уверенность, что воздух вокруг него, казалось, вибрировал.